Бессмертник
Шрифт:
Снова пишу короткую записку, поскольку представляю, как вы волнуетесь. Сам я почти обезумел. Я ничего не могу выяснить. Это какой-то кошмар. Я пытался вернуться в Австрию, но во Франции сказали, что меня наверняка арестуют еще в поезде. Я не верил, но вскоре парижские газеты начали печатать списки людей, которые пробовали воссоединиться со своими семьями, как намеревался сделать и я. И все они действительно задержаны и посажены в тюрьму. Очевидно, моя попытка также не возымела бы успеха. Но здесь у меня есть некоторые связи, и я надеюсь на помощь. Буду держать вас в курсе событий.
С уважением
Теодор Штерн
Париж, 26 марта 1938 года
Дорогие тетя и дядя!
По-прежнему никаких новостей. Земля разверзлась и поглотила всех, кого я люблю. Но это невозможно. Я в это не верю. И не поверю никогда. Я ни минуты не сижу сложа руки. И как только что-то выясню, немедленно дам вам знать.
С уважением
Теодор Штерн
Париж, 6 апреля 1938 года
Дорогие тетя и дядя!
Слава Богу! Они живы! И находятся в лагере для интернированных в Дахау, куда отправили многих видных представителей правительства, журналистов и так далее — для допроса. Мне объяснили, что цель задержания: выяснить, не вели ли они подрывную деятельность. Если так, бояться нам нечего, поскольку никто в наших семьях подрывной деятельностью конечно же не занимался! Значит, их очень скоро выпустят. Для меня хлопочут люди в самых высших кругах, и, как только моя семья и родственники окажутся на свободе, их тут же переправят во Францию.
Как я все это выяснил? Даже не представляете! Я уже писал вам о парижских деловых связях моего отца. Но я вдруг вспомнил, что один из моих друзей по Кембриджу, немец, работает при посольстве Германии в Париже. Я связался с ним и с его помощью, а также через Международный Красный Крест смог дозвониться в определенные инстанции и добиться ответа.
Ох, если бы они послушались меня вовремя! Впрочем, даже я не предполагал, что вторжение случится так скоро. Я считал, что у нас в запасе год, иначе я забрал бы Лизл с ребенком с собой сразу. Да что толку теперь думать об этом.
Мой друг-немец уверяет, что их очень скоро выпустят. Я передал ему большую сумму с тем, чтобы он как можно скорее вызволил моих близких, ибо мир сошел с ума и никто не знает, чего ждать завтра. Я тем временем веду переговоры с визовым отделом посольства Кубы, чтобы они впустили в страну родителей Лизл. Там они будут тихо и спокойно дожидаться, пока тестя включат в квоту польских иммигрантов и он сможет поселиться в Соединенных Штатах.
Я напишу вам снова, вероятно, на следующей неделе, как только узнаю что-нибудь новое.
С уважением
Теодор Штерн
Мариньи-сюр-Уаз, 14 августа 1938 года
Дорогие месье и мадам Фридман!
Вы меня не знаете, но я — друг доктора Теодора Штерна и его семьи, поэтому косвенным образом и вашей семьи тоже. Доктор Штерн последние три месяца прожил у нас. Когда-то, много лет назад, мы с женой были знакомы с его отцом, а в апреле этого года повстречались в Париже с доктором Штерном и пытались помочь ему спасти жену, ребенка и родителей… Увы, трагедия в том, что сделать ничего не удалось.
Насколько я понимаю, когда вы получили последние сведения о ваших родственниках, они находились в концентрационном лагере в Дахау. Доктор Штерн пустил в ход буквально все, чтобы их оттуда вызволить, но, как это ни прискорбно, его попытки успеха не возымели. Все погибли, вся семья. Некоторые прямо там, в Дахау, некоторые в других лагерях, куда их перевели вместе с тысячами других несчастных. Единственная подробность, которую удалось узнать: ребенок умер от воспаления легких через несколько дней после ареста. О судьбе остальных — подробности излишни.
Эти страшные известия подкосили доктора Штерна. Меня еще раньше тревожило его здоровье, поскольку он лишился сна, был совершенно не способен есть, бегал по Парижу, как сумасшедший, в надежде получить хоть какую-то помощь. Трагическое известие его совершенно подкосило, он был убит горем. Тогда мы и отвезли его в наш загородный дом, тихое, спокойное место, нашли превосходного врача и всячески старались облегчить его страдания.
Сейчас он постепенно приходит в себя. Начал понемногу есть, держится спокойно, только очень тихий. Он попросил меня написать это письмо вместо него, и я подумал, что это вполне разумно, ему лучше не бередить рану, которая толком еще не затянулась.
Вчера он сообщил нам, что намерен поехать в Англию, где провел когда-то счастливые студенческие годы. Он хочет предложить свои услуги Британской армии и непременно попасть на войну, которая, по его мнению, неизбежна. Он просит передать, что обязательно напишет вам сам, поскольку вы для него — нить, связующая с прошлым, с его погибшей женой.
С самыми добрыми пожеланиями
Жак-Луи Вилларе
Мехико, 23 августа 1938 года
Дорогие Джозеф и Анна!
Я не писал вам очень давно, и вы, наверное, ломаете голову: где мы и что с нами. Поэтому я и решил написать и, надеюсь, вы сообщите о нас брату Эдварду и его семье. Дайте им наш адрес, а мне перешлите их адрес. Я полагаю, что они теперь не в Вене, но у Эдварда всегда было много влиятельных друзей, так что он и его близкие наверняка живы и здоровы. И слава Богу.
Теперь о нас. Что ж, перемены, как вы понимаете, большие. Мы, конечно, предпочли бы перебраться не в Мексику, а в Соединенные Штаты не только из-за самой страны, но чтобы жить рядом с вами. Семья — это все! На что еще можно опереться в этом мире? Я бы очень хотел быть с вами, преломлять вместе хлеб накануне субботы, но — ничего не поделаешь.
Для начала мы устроились неплохо, дела идут, и жаловаться не на что, особенно когда читаешь сообщения из Европы. О том, что там творится, даже подумать страшно, я, право, не в силах — иначе залью всю страницу слезами.
Мехико — огромный, величественный город. Особняки на проспектах куда роскошнее, чем в Вене! Мы приехали в феврале, спешно, все бросив, и очутились вдруг — посреди зимы — в совершеннейшей весне! Мы сняли вполне приличный дом, с внутренним двориком — здесь принято так строить. Дена посадила цветы. На здешнем солнце все растет удивительно быстро. И наш старик — я забыл сказать, что старик с нами, ему теперь девяносто три года, и голова по-прежнему светлая! — так вот, наш старик сидит во дворике, то на солнышке, то в тенечке, и, по-моему, радуется жизни. Сначала-то он ни в какую не хотел ехать, но не могли же мы его оставить! Повезли силком. И он неплохо перенес путешествие, даже без морской болезни!