Чтение онлайн

Виноградов заметил, что он его отлично понимает, но Савельев с живостью перебил:

— Нет, голубчик, понимаете вы это, да не так. Меня вот даже своя лаборатория не понимает. — Савельев взглянул на Вустина, словно ожидая возражения, но тот тщательно протирал замшей пенсне и не поднял головы. — Я им про улучшение выплавки толкую, а они мне новые термообработки подсовывают. Уперлись на одном: номерные стали следует замедленно охлаждать семьдесят шесть часов. А почему семьдесят шесть, а не тридцать восемь? А потому, видите ли, что еще на заре развития качественных сталей ученые столпы так положили. Якобы за это время происходят внутренние преобразования. Возможно, возможно. Но ученым спокойно: срок выполнения заказов их не волнует, производственный план для них не существует…

Вустин при этом сделал протестующее движение, словно принимал слова на свой счет, но директор сделал вид, будто не обратил внимания и продолжал:

— Аркадий Львович мечтает уличить вас в извращении понятий. Пусть его. А мне понравилось другое: я вижу, вы сразу быка за рога берете. Начинаете борьбу с флокенами с самого начала выплавки, а не тогда, когда она уже появилась. И если их не будет, незачем будет и доказывать, отчего и как они появляются. Действуйте, действуйте. Глядишь, и новая технология появится. И мы на заводе полную революцию произведем.

— Григорий Михайлович, — с улыбкой сказал Виноградов, — не возлагайте на нас сразу столько надежд. Преждевременно. Может быть, практика покажет, что прав вовсе не я, а именно Эванс.

— Ну-ну, я потерплю, — тоже улыбнулся Савельев, но было в его улыбке легкое разочарование: словно он ожидал, что Виноградов тут же поднесет ему новенькую, безупречную технологию, которая разом избавит завод от всех бед.

Вустин так ничего и не сказал. Но в молчании его чувствовалось неодобрение.

Около шести часов вечера Марина, наконец, устроилась в номере. В том же коридоре, только наискосок, был номер Виноградова. Марина постучала к нему и услышала рассеянный возглас: «Да, да…»

Открыв дверь, она не решилась войти. Виноградов уже работал. Он, видимо, тоже начал было устраиваться: дверца шкафа осталась полуоткрытой, на стуле лежал чемодан. Но Виноградов уже забыл обо всем, как только начал просматривать свои записи. Книги и тетради ворохом лежали перед ним, большой лист был наполовину исписан. И во взгляде, брошенном на Марину, читалось нетерпение.

— Извините, Дмитрий Алексеевич, я не знала, что вы заняты. Я пойду, пройдусь немного.

Он кивнул, и Марина закрыла дверь, уверенная: и слова ее, и сам приход уже забыты. Да, вот такой он всегда — одержимый…

А пройтись по поселку очень хотелось. За эти годы так много изменилось, столько построено. Слышала уже о новой набережной — гордости всего завода. В прошлый приезд Марина так и не видела Волги — дело было зимой, кругом снег, лед, и реки все равно не видно.

С любопытством оглядываясь по сторонам, Марина медленно пересекла площадь и пошла по асфальтированной дороге между оградой парка и стеной заводского забора. Похоже было, будто идешь по зеленому тоннелю. Деревья в парке раскинули ветви далеко в стороны и во многих местах переплелись с зеленой оградой, высаженной вдоль забора. В этот тихий предвечерний час сильнее чувствовался запах белой акации, смешанный с бензиновым перегаром — за стеной находился гараж завода.

Парк обрывался над Волгой. От реки его отделяла набережная с лестницей, спускавшейся тремя маршами к самой воде, и на последние ступеньки набегали мутные волны.

Сначала Волга не произвела на Марину большого впечатления. Река и река. Широкая. Большая. Противоположный берег еле намечается цепочкой островков. Посередине, прямо против завода, круглой спиной неведомого животного вздымается бугор почти затопленного острова, деревья на нем растут, кажется, прямо из воды.

Марина не помнила, сколько времени простояла у решетки набережной. Пронизанный вечерним солнцем воздух словно струился над рекой, и чувство тихого покоя незаметно охватывало все существо.

На реке кипела жизнь. Вдали по фарватеру шел большой белый пароход. От водной базы, расцвеченной флажками, отвалил речной трамвайчик. Наперерез ему мчался катер с лихо задранным носом, распустив по бокам белые усы пенных струй. В заливчике за островом маячили крылья двух яхт, беспомощно ожидавших ветра. В стороне городского порта движение было еще более оживленным: двигались самоходные баржи, плыл длинный караван плотов, которые деловито подталкивал маленький пароходик, суда разных типов и размеров затуманивали дымом горизонт.

Вся эта жизнь трудовой большой реки подчеркивала ее скрытую могучую силу.

Марина была на набережной не одна. То тут, то там стояли и сидели притихшие, молчаливые люди, погруженные в свои мысли, завороженные неторопливым течением воды.

Рядом остановились две девушки. Волга их ничуть не занимала. Они ели мороженое из бумажных стаканчиков и громко болтали. Пустяковая болтовня их спугнула мечтательное настроение, и Марина пошла к круглой беседке, которой заканчивалась набережная.

На скамейке около беседки сидела молодая женщина в пестром летнем платье и рисовала в большом альбоме. Подле нее стояла низенькая голубая коляска с поднятым верхом. Облик женщины показался знакомым. Марина прищурила глаза, вглядываясь, и прибавила шагу. Неужели Вера? Та всегда рисовала.

Услышав звук шагов, женщина подняла голову и с одновременными возгласами «Вера!», «Маринка!» обе бросились друг к другу. Забытый альбом полетел на землю.

— Верочка, милая, я тебя сразу узнала! — Марина откинулась назад, не выпуская подругу из объятий, и снова прижала ее к себе.

— Мариночка, как ты здесь очутилась? Просто глазам не верю! Подумать, опять тебя вижу. Ты моя черноглазенькая!..

После первого взрыва радости обе уселись на скамейку и несколько минут улыбались, держась за руки и глядя друг на друга.

Только в первый момент Марине показалось, что Вера не изменилась. А потом уже с каждым мигом все дальше уплывала в памяти угловатая тоненькая девушка с задумчивыми глазами. Та, что сидела перед ней, была чуточку другой. И не понять, в чем перемена. Поправилась, пополнела?.. Нет, не только это. Ах, вот! Глаза уже не те — не то выражение, при улыбке в уголках веером собираются мелкие морщинки. И хоть глядит на подругу, а рука все время бессознательно покачивает колясочку. И этот жест сказал обо всем яснее слов.