Чтение онлайн

Знакомство Стефа с Мирославом хоть и не переросло в неразрывную дружбу, но и к ссоре не привело. Объединяться для дальнейших поисков они не собирались, каждый ревниво хранил за подкладкой кошелька свои секреты: где искать великого родственника, в каких дебрях, сияя своими изумрудными глазами, он укрывается. Они оба с нарастающим напряжением ждали аукциона, как будто не Кац там будет выставлен на публичные лондонские торги, а их собственная оборотистость и смекалка: "Кто больше - раз? Кто больше - два? Кто больше - три!"

В Лондон уехали две картины: кизиловая "Черная обнаженная на высоком мосту" и "Дама с бабочками и рыбами", зелено-золотая. После затяжного совещания Магда с Ронсаком остановились на начальной цене: шестьсот тысяч долларов. Лондонец, заведующий департаментом русского искусства, только открывал и закрывал рот, но ни единого слова в разговор так и не вставил: с этими русскими все возможно, да и картины из собраний "Белого Круга" никогда не оцениваются ниже полумиллиона долларов - это факт, это беспроигрышный коммерческий прием Магды Рутенберг. Купить у Магды - значит, выложить полмиллиона. Ни центом меньше. "Белый Круг" с дешевыми художниками не работает, его клиенты - серьезные люди. Картина, купленная у Магды, укрепляет деловую репутацию покупателя, и уже за одно это стоит платить. И совершенно неважно, что изображено на картине: канализационная труба, точка с запятой или черная красавица на мосту. Так устроен этот мир - осыпанный блестками, молодой и несправедливый.

Письма сыпались в адрес аукциона, как из рога изобилия. Марки десятков стран пестрели на конвертах. Отправители называли себя преданными друзьями покойного гения, обладателями его картин и опытными экспертами, согласными за умеренную плату предоставить свои услуги. Писали кзылградские сумасшедшие. Писал из Тель-Авива Глеб Петухов, со знанием предмета предостерегающий от подделок и готовый поделиться опытом в их категорическом распознании. Прислал письмо профессор Владимир Ильич Левин из Нью-Йорка. Подробно изложив, как он собственноручно закрывал глаза великого художника, Душелом переходил к делу: для начала предлагал на продажу историю болезни Матвея Каца и выражал согласие прибыть в Лондон - за счет, разумеется, устроителей аукциона. Ни одно письмо не было выброшено в помойку. Отправителям были разосланы стандартные ответы с благодарностью, и это не было пустой тратой времени и денег: люди испытывают душевную признательность, получая ответ на свое послание, особенно если он напечатан на красивом бланке.

Аукцион был назначен на вторник, на одиннадцать утра. Погода держалась как на заказ: светлая, сухая. Аукционеры съехались за день до объявленного срока. Гвоздем завтрашних продаж был, разумеется, Кац, но два десятка лотов были украшены сверкающими именами русских авангардистов.

Магда и Ронсак остановились в одной гостинице. Ужинать решили вместе, в гостиничном ресторане. Ронсак шутливо ворчал, ругая "варварскую британскую кухню". Стеф и Мирослав ушли в изучение многостраничного меню, переплетенного в страусовую кожу, а Магда, бывавшая здесь раньше, не глядя заказала жульен из лесных грибов с орехами кешью, паровую лососину со сливками и зеленый салат.

– Если Кац глядит на нас с небес, - предположила Магда, - он нас не осуждает. Кац был бы эпикурейцем, если б мог. Как вы думаете, а, Стеф?

– Но он не мог, к сожалению, - сказал Стеф, выглядывая из-за меню. Если б он мог, он был бы другим Кацем.

– Да-да, - согласился Ронсак.
– Кухня влияет на формирование личности, особенно в славянских странах. Русские считают основным продуктом питания картофель, и это роднит их с индейцами: они так же свободолюбивы и непредсказуемы. Вы согласны со мной, князь?

– В общем, да, - не стал спорить Мирослав Г.
– Будешь непредсказуемым, если всю жизнь сидишь на картошке. А что насчет свободы, так это у нас от скифов, которые ели мясо.

– Картошка дешевая, потому на ней и сидят, - справедливо заметил Стеф.
– Картошка и хлеб. Дайте русскому человеку черную икру, он тоже не откажется.

– Вон крабов когда-то было навалом, а их никто не ел, - поддержал Ронсака Мирослав.
– "Чатка", я сам помню. И дешево.

– И не ели?
– подивился Ронсак.

– Французу дай сало, - с мягким укором сказал Мирослав, - он не поймет. А я вот даже скучаю иногда по сальцу. Сальце, водочка.

Ронсак поглядел на Мирослава Г. с опаской. Поедание сырого сала не красило, по его мнению, русского человека. Пусть лучше ест картофель.

– Лепесток, - вспомнил Стеф Рунич.
– Лепесточек белого мраморного сала с розовыми прожилками. Рококо... Скажу вам, господа: я - за!

– Это же сплошные калории, - не одобрил Ронсак.
– Я не исключаю, что русские употребляют его для борьбы с холодами.

– Ну да, и водку, - сыронизировал Стеф.
– И в июле. И в августе.

– Сидят евреи в Лондоне и рассуждают о русском сале, - сказала Магда. Ей надоела эта дискуссия.

Князь Мирослав, отнесенный к евреям, не обиделся; во всяком случае, виду не показал.

Ужин прошел легко, предпразднично. Об аукционе почти не говорили. Когда поднялись из-за стола, Мирослав потянул Стефа за рукав:

– Пошли, подышим немного...

На улице посвежело, сухой холодный асфальт звенел под ногами. Дорога сама привела их к бару, светившемуся, как театральная сцена.

– Надо бы врезать по чуть-чуть, - предложил Мирослав.
– Перед завтрашним.

Заказали по двойному виски. Зал был полон, британцы галдели; чтобы расслышать друг друга, нужно было нагибаться над столиком.

– Один старый хрыч, профессор, письмо прислал на аукцион, - сказал Стеф.
– Из Нью-Йорка. "Кац у меня на руках умер, я ему глаза закрыл". И дает намек: ему, мол, за это полагается медаль или хотя бы бесплатный билет в Лондон.

Стефу хорошо было тут сидеть, лицом к лицу с Мирославом Г., говорить с ним на его языке - подвижном, легко бегущем языке московских забегаловок. Стефу следовало выяснить, как и откуда к Ронсаку попали картины Каца. Это напоминало охоту, и князь был дичью на мушке. Предположение, что Мирослав сейчас думает о том же, представлялось бессмыслицей: простоват, открыт.

– Знаю я этого хрыча, - показал осведомленность Мирослав Г.
– Левин Владимир Ильич, только без кепарика. Я у него был, он мне справку загнал из архива. Вот.
– И, порывшись в бумажнике, протянул Стефу сложенный вдвое ветхий листок.

"Кзылградская психиатрическая больница, - прочитал Стеф Рунич. - Анализ мочи больного Каца М.А." И спросил как бы между прочим:

– Это все? Негусто! Больше у него ничего не было?

– Ничего!
– сказал Мирослав.
– Он мне про глаза тоже рассказывал... Давай на "ты" перейдем, а то как-то не с руки: все же родня.