Чтение онлайн

– Ладно, забудем об этом пока, - досадливо отмахнулся Стеф Рунич.
– Вы хотите выставить картины на продажу?

– Ни в коем случае!
– сказала Магда, и из бархата ее голоса выглянуло острие стального клинка.
– Ни одной! Но в ноябре мы покажем две-три работы на аукционе.

– Этот князь...
– сказал Стеф и запнулся.
– Он что, может нам помешать?

– Да, - сказала Магда, - может. Если выяснится, что картин Каца там не восемь, а значительно больше, или если он предъявит наследственные права и подаст на вас в суд.

– У меня есть справка, - помолчав, сказал Стеф.
– Там черным по белому написано, что мы с Кацем родственники.

– А у князя могут найтись две такие справки, - возразила Магда.
– Или четыре, и все черным по белому. Но договариваться, мне кажется, нам придется все-таки с Ронсаком.

Сообщение о том, что знаменитый "Белый Круг" готовит выставку Каца, скорее обрадовало Жан-Луи Ронсака, чем насторожило его или расстроило. Коммерческая сторона этого необыкновенного дела занимала его, но не более того: он не ставил своей главной целью заработать на покойном Каце миллионы, и безотлагательно. Слава первооткрывателя русского гения куда больше его привлекала. Возникновение Магды Рутенберг с ее галереей и шумиха, поднятая вокруг открытия выставки, лишь укрепляли позиции коллекционера: как-никак ему принадлежат восемь шедевров, и этот факт, по словам князя Мирослава, не объедешь на хромой козе. Восторженно вглядываясь в картины и почти не веря своим глазам, Ронсак без спора согласился с князем: хромой козе тут нечего делать.

Возвращение Мирослава Г. в азиатских галошах, с рулоном холстов на плече повергло Ронсака в смятение: выходит, он так ничего и не понял в славянской душе, и не было никакого продвижения в дебрях к разгадке. Ведь князь, пройдя, по его словам, огонь, воду и медные трубы в погоне за Кацем, мог беспрепятственно скрыться со своим бесценным грузом и реализовать его, как говорят русские, "налево", с большой выгодой для себя. И при таком естественном, откровенно говоря, повороте событий Ронсак не остался бы в накладе: рисунок, переданный ему как залог, перешел бы в его владение. Тогда что же привело Мирослава Г. обратно в Париж, причем совершенно добровольно? Дело тут в свойствах славянского характера, умиленно предполагал и прикидывал Ронсак. За доверие князь расплатился преданностью. Доверие - вот золотой ключик, открывающий загадочную русскую душу!.. Жан-Луи Ронсак и не предполагал, как близко подобрался он к истине.

Магда встречала Ронсака в аэропорту. Они раскланялись как добрые знакомые, люди одного круга. Апартаменты для гостя были заказаны в гостинице "Интерконтиненталь", туда и отправились, нетерпеливо ожидая начала делового разговора. По дороге, в машине, говорили обо всякой всячине; Матвей Кац как будто никогда и не слонялся по улицам Кзылграда со своим мольбертом и сумой через плечо, расшитой, по словам позднейшего исследователя, "огненными бубнами".

Наконец, прибыли и поднялись в номер. В гостиной их ждал кофе, сервированный на низком столике с коричневой мраморной крышкой. Время пришло. Разговор потек свободно, без мелей и запруд - так, как и хотелось Магде. Ронсак предлагал поместить все восемь работ - вот фотографии, картины доставят из Парижа к вечеру - в галерейную экспозицию, с указанием имени владельца. Продавать он их не намеревался, во всяком случае, сейчас. Осенний аукцион? Одну-две работы - для утверждения рыночной стоимости? Что ж, здравая идея. Нет, никаких возражений. При одном, разумеется, условии: действовать совместно, по взаимной договоренности и к взаимной выгоде. Не будет ошибкой предположить, что цена поднимется очень, очень высоко.

– А что за князь?
– под конец разговора спросила Магда.
– Вы назвали фамилию, но я, к сожалению, не разобрала.

– Да я и сам не могу никак запомнить, - охотно обелил Магду Ронсак. Это очаровательная романтическая история, я вам как-нибудь расскажу. Необычайная верность, преследования, каторга и, наконец, смерть. Любовь с первого взгляда, с характерным для славянской души оттенком трагизма. Просто великолепно!

– Но, мсье Ронсак, - без нажима возразила Магда, - Кац был не совсем славянином...

– Так что ж!
– с достоинством возразил Ронсак.
– Я тоже, между нами говоря, не совсем славянин. Но я ощущаю с ними родство душ. Так даже лучше.

– Да, пожалуй, - мягко улыбнулась Магда.
– Моя мама родом из местечка, раз на то пошло. Там мои корни.

– Все мы родом из местечка, - согласно кивнул Ронсак.
– Мы - русские евреи.

– И Кац, - сказала Магда.
– А князь - он парижанин?

– Ну что вы!
– возмутился такому предположению Ронсак, как будто с парижанами он вообще предпочитал дела не иметь, держался особняком в своем Фонтенбло.
– Кажется, он откуда-то из-под Москвы, там у них было поместье с охотой. Отобрали большевики. С Кацем у него, я бы сказал, духовная близость, а родственные связи, как любят говорить русские, - "пятая вода на киселе".

Магда непонимающе вскинула брови.

– Вы не знаете, что такое кисель?
– догадался Ронсак.

– Нет, - сказала Магда.
– Не знаю.

Вместе с картинами Ронсака экспозиция насчитывала теперь сорок восемь работ - из последней поездки Стеф вернулся не с пустыми руками.

В Праге Кац нашелся легко. Женщина приятным голосом - Стеф определил московский выговор - назвала адрес; оставалось только сесть в такси и ехать. На унылых стенах дешевой съемной квартирки на окраине города висел автопортрет в красном берете и натюрморт с кошками.

– У меня еще две есть, я покажу, если хотите, - сказала женщина с приятным голосом, по имени Женя.
– Чайку выпьете?

Оказалось, что покойный свекор хозяйки попал в Кзылград в эвакуацию и там свел знакомство с художником. Свекор рассказывал, как картины к нему попали, но Женя не запомнила. Ее внимание, со вздохом рассказывала она, было сосредоточено на муже - пьянице и босяке. Вскоре после смерти старика они эмигрировали в Израиль. Там муж - по профессии, между прочим, актер - не нашел никакой постоянной работы, пустился во все тяжкие, пил не просыхая и в конце концов бросил Женю с ребенком на руках. Обычная история. По разделу имущества Кац остался у Жени; есть и судебная справка, если надо. Женя перебралась в Прагу - здесь жизнь дешевле, - а муж доигрался: сидит в бельгийской тюрьме. Один сумасшедший, художник-постмодернист, послал его в Брюссель, и он там пристроился к знаменитому "маникен-пис" и тоже стал писать среди бела дня, в присутствии туристов, позор какой. И об этом писали во всех газетах.

– Зачем же он стал там писать?
– участливо спросил Стеф Рунич.

– За деньги, - сказала Женя.
– Это называется "перформанс".

Выпив чай, Стеф отсчитал деньги и положил тощую стопочку на стол, рядом с чашкой.

– Столько это стоит, - сказал Стеф.
– Все четыре. Больше вам никто не даст.

– Была еще одна, - придвигая к себе деньги, сказала Женя.
– Пейзаж, пустыня. Мы ее продали в Израиле.

– Кому?
– быстро спросил Стеф.
– Не помните случайно?

– В галерею "Блок", в Герцелии, - сказала Женя.
– Мы там жили рядом. Хотите фотографию посмотреть?

На любительском фото можно было узнать молодую Женю плечом к плечу с мрачным красавцем, державшим в руке ощипанную курицу.

– Это он так шутил, - с кривой улыбкой объяснила Женя. Как видно, она не сохранила теплых чувств к бывшему мужу, томящемуся за бельгийской решеткой.

– Современная композиция, - пробормотал Стеф, вглядываясь в картину на стене за спиной пары.
– Мужчина, женщина и курица на фоне Каца...