Чтение онлайн

Окон не было. На миг он запаниковал, не находя источника воздуха, и вернулся к двери, обследовав ее более тщательно. На ней был грубый узор из дырочек шириной в дюйм, пробитых в цельной стальной панели; возможно, их было около дюжины. Свет через них не проникал.

Его трясло, он сел в изнеможении, приткнувшись спиной к шершавой поверхности стены напротив двери, а плечом забившись в угол. Тьма обволакивала, казалось, он ощущал ее движение. Долго, очень долго, пока затихала боль в затылке, он прислушивался, стараясь уловить звуки приближающихся шагов; но никто не приходил. А спустя некоторое время так сидя и заснул. Сон был полон сбивчивых видений, ни одного из них он не мог вспомнить, когда проснулся.

Кул попытался встать, цепляясь за стены, но сырость камеры и неудобная сидячая поза сковали тело, вызывая боль в каждом суставе, в каждой мышце. На миг он перестал ориентироваться и припал к полу, слепо глядя в кромешную тьму и ничего не понимая.

Он что-то ощутил, но не мог понять, что именно. Сначала он подумал, что кто-то вошел в камеру, но быстрое движение рукой вокруг себя напомнило про тесноту его узилища. Он не нащупал ничего, кроме все тех же стен. И все же ощущение, что кто-то рядом, совсем рядом, не покидало. Он затих и прислушался.

Издалека эхом долетел болезненный стон, внезапно перешедший в пронзительный визг. Кул затаил дыхание. Хрип, булькающий звук, неразборчивое бормотание неразличимых голосов, лязг металла. Человек вновь завопил, звук волной прокатился по длинному коридору до его камеры.

Он подумал о Гидеоне и содрогнулся. Этого не могло быть.

Кул стоял тихо, слушал и ждал, едва переводя дыхание. Больше не доносилось ни звука. Он дрожал и напрягал все органы чувств, но ничего не чувствовал, ничего не видел, ничего не слышал. Тогда он подошел к двери, как можно плотнее прижался губами к вентиляционным отверстиям и позвал:

– Гидеон?

И эхом разнеслось:

– Гидеон? Гид? Он?

Эхо замерло вдали. Ответа не последовало.

Он вернулся в свой угол и снова опустился на пол, не в силах без содрогания вспомнить тот стон. Он все еще звучал в его ушах, когда Кул снова заснул.

Время утратило значение. Проснувшись в третий или четвертый раз, он догадался, что уже утро, хотя мрак оставалась таким же непроницаемым. В коридоре послышались звуки шагов, он энергично попытался встать. Тело опять закостенело, и он с трудом дотащился до стальной двери. Сквозь маленькие отверстия едва сочился свет. Слышалось бормотание мужских голосов; говорили по-испански, и он отпрянул, когда лязгнул ключ и заскрипели петли. Открывшаяся дверь заняла почти все пространство пола, и ему пришлось отползти подальше, освободив ей место. Кул хотел что-то сказать, но тут по глазам ударила вспышка света.

Свет причинял боль, ослепляя еще больше, чем полная темнота, от которой он страдал прежде.

Он закричал и закрыл рукой глаза. Кто-то рассмеялся. Он услышал лязг миски, брошенной на пол камеры. Кто-то грубо оттолкнул его в сторону, но когда он снова попытался посмотреть, луч света вновь ударил в лицо.

– Подождите, – крикнул он. – Комендант. Где он?

Кул догадался, что охранников двое. Один смеялся, другой что-то бросил по-испански, и первый засмеялся снова. Звенели миски.

– Я хочу говорить с комендантом, – снова начал Кул.

Из круга ослепительного света, залившего его своим потоком, вновь нанесли удар, отбросивший его назад. Кул выругался и опять шагнул вперед, но остановился, сознавая свою беспомощность.

Первый охранник снова засмеялся. Кул все еще тонул в радужном море, слепящий свет бил его в беззащитные глаза. Тяжелая дверь с лязгом захлопнулась. Шаги стали удаляться и затихли.

Понадобилось немало времени, чтобы темнота сменила последствия безжалостного света. Он стоял в углу, вяло проклиная простоту их метода. После долгого пребывания в темноте простого луча света было достаточно, чтобы сделать его беспомощным, как ребенка. Пытаясь оказать сопротивление, он лишь навлек на себя новую расправу. Оставалось только ждать и терпеть.

Вскоре он обследовал оставленную еду. Там была фаянсовая кружка тепловатой жидкости, которая по вкусу лишь слегка напоминала кофе, чашка жидкой каши, происхождение которой он определить не смог, и ломоть полусырого хлеба. Каша имела прогорклый вкус, и он оттолкнул ее в темноту. Потом съел хлеб и выпил имевшую хоть какой-то вкус жидкость.

Оловянный ковш с водой остался на полу камеры, видимо, только для санитарных надобностей. Кул потянулся, чтобы его поднять, случайно задел ногой, и вода разлилась на всем пространстве пола. Он предпочел провести несколько часов стоя, чем сидеть на мокром.

Время превратилось в змею, душившую его своими кольцами.

Он старался отмечать движение времени по появлению еды, фиксировал их в памяти и подсчитал, что его кормили всего два раза за 24 часа, но и в этом не был уверен, поскольку совершенно не представлял, сколько времени провел во сне. Дважды он слышал, как опять вопил мужчина, и каждый раз подходил к двери и выкрикивал имя Гидеона, но в ответ доносилось только эхо, повторявшее его снова и снова.

Кул убеждал себя, что кричал не Гидеон, и возвращался мыслями к Элис Джордан, к Марии Дельгадо, вновь взвешивал слова старого дона Луиса. Немало времени он провел, проклиная Джорджа Тиссона, который должен был давным-давно сюда прибыть – но мог и никогда не появляться, поскольку сделал все, что мог.

Заинтересуется он письмом Гидеона, если Фернандес его найдет и передаст? Возможно, нет. Его мысли постоянно возвращались к брату: жив ли он? Если да и если Тиссон получил его письмо, их обоих, видимо, должны освободить. Но больше похоже на то, что Фернандес сунул чемодан в машину и теперь гулял с туристами у озера Атитлан.

Конечно, письмо могло просто провалиться на дно чемодана. Кул размышлял, что еще он мог бы сделать, какой был у него выбор и где он совершил самую ужасную ошибку. Но чаще вспоминал, что Элис спасена, думал о Гидеоне и уговаривал себя набраться терпения...

Он знал, что время еды еще не подошло, ибо его голод не достиг своей обыкновенной остроты. И тем не менее он услышал шаги охранников по коридору. Он сидел в углу камеры, в полусне – полудреме, когда услышал их голоса. Но громыханья мисок с едой и кружек слышно не было.

На этот раз свет не бил прямо в глаза – лишь слабое красное свечение появилось в темноте, к которой он так привык. Через несколько секунд он понял, что охранник держал пальцы на фонаре, закрывая почти полностью стекло, и его охватило волнение.