Чтение онлайн

— Капитан, хочу напомнить, что я тебе не навязывался. Ты сам предложил. Если тебя моя работа не устраивает, то давай разбежимся.

— Ты ефрейтор мне не хами, а то…

— Что «то» капитан? В Союз вернешь? Так я за место здесь не держусь. Найду себе дело, чтобы на хлеб с маслом хватало… Это у тебя сейчас факел под мудями, а не у меня. В следующий раз думай что, где и самое главное кому говоришь!

Салон вновь наполнился гудением вентилятора. Машина стояла на месте. Капитан посмотрел на водительское зеркало, затем снова перевёл взгляд:

— Следующую точку из списка можешь выбрать сам. Только не ломай комедию. Если видишь — пиши как есть. Если не уверен — лучше промолчи. Главное — не начинай играть в разведчика, пока не выучишь правила.

Он приоткрыл дверь и кивнул в сторону выхода:

— Всё. Иди. До следующего контакта — не светись.

Пальцы сжались в кулак внутри рукава. Капитан не верил. Или не до конца верил. И что с этим делать он пока не понимал.

Когда я отошел от машины на приличное расстояние, «Друг» без запроса вышел на связь и сообщил новую и крайне важную для меня информацию, сопровождая текст спокойным, но очень чётким голосом:

«Зафиксировано совпадение интересов. Лаптев использует вас медик-инженер как объект „Борис“ не только по служебной линии. Наблюдение показало: его интерес к „Филу“ у него глубоко личный. Вероятно, мотивирован смертью сослуживца и его сына. Установлена косвенная связь этих инцидентов с событиями 1980 года. Вероятность принадлежности фигурантов к группировке „Фила“ — 67%.»

«Стоп! Пауза 'Друг», у меня вопрос:

— Получается, что капитан Лаптев, не ставит в известность свое руководство и работает по личной инициативе?'

«Именно так, медик-инженер!»

У меня в голове, многое стало на свои места, раскрывшаяся картина заиграла новыми красками и обрела почти законченный объем. Его резкость, угрюмое молчание, неприязнь, все это не просто служебная строгость. Это тихая, упорная, сдержанная месть, но от этого не менее смертельная.

Кем же был для него этот неизвестный мне человек, что он так хочет за него отомстить?

Я вдруг ясно понял: сейчас идёт не одна игра, а сразу несколько. И в одной из них, я не просто участник или игрок, я приманка. Меня используют как расходный, одноразовый инструмент. Как гондон…

С этими мыслями, я не заметил как дошел домой.

Инна в это время раскладывала чай и не видела, как побелели костяшки пальцев на моем кулаке. Я через силу заставил себя выдохнуть, именно сейчас эмоции ни к чему. Но надо думать.

«Что делать дальше? — мысленно бросил я в пустоту.»

«Друг» не ответил, но будто замер в ожидании нового приказа. В этой игре ставкой было не только собственное выживание, но и то, кто на самом деле тянет за нити: Лаптев, «Фил»… или кто-то ещё?

Квартира встретила тишиной и запахом еще тёплого привезённого хлеба из пакета. Свет в прихожей был тусклым, словно квартира не хотела вмешиваться в происходящее. Инна молча разулась, не глядя по сторонам, и сразу прошла в спальню. По пути шарф лег на стул, свитер — на спинку кресла, а затем она села на край кровати, уронив плечи, как будто вся тяжесть дня вжалась в них, как в подушку.

И моднявый стеклянный чайник на кухне не спешил закипать. Вода подрагивала внутри прозрачной колбы, словно и она чувствовала, что вечером ничего обычного не будет. Через несколько минут всё-таки пришлось идти в спальню. Там тишина не была пустой, она была наполненной, натянутой, как леска перед разрывом. Инна повернула голову к стене, но взгляд блуждал, будто искал в ней хоть какую-то опору.

— Почему ты мне ничего не говоришь? Почему опять всё один? — голос прозвучал не громко, но меня как будто ударили в грудь.

Подходить ближе сейчас не было смысла. Проем двери казался границей. Остановившись у стены, пришлось сделать паузу. Ответ требовал уверенности, а не пустых слов.

— Потому что если рассказать всё, то ты уже не сможешь выйти утром спокойно за даже хлебом к пану Вотрубе.

— А ты думаешь, после нападения посреди улицы, после обыска, после всего того, можно вообще выйти и чувствовать себя нормально?

Она встала, прошла к окну, не отдёргивая занавеску. Смотрела куда-то в сторону двора. Свет фонаря отбрасывал тень на лицо, подчёркивая усталость, обиду, тревогу.

— Они хотели меня утащить, как мешок, как вещь. А ты потом пришёл домой, как будто просто с работы вернулся.

Подойти ближе всё-таки пришлось. Голос пришлось держать спокойным, как недавно с Лаптевым.

— Эти люди делают это не потому, что хотят нас, а потому что мы стоим у них на пути. Я с тобой. Это не месть, не случайность. Это — грязная игра, в которой ты невольно стала пешкой только потому, что рядом оказалась с кем-то, кого они не смогли взять в лоб.

Инна обернулась, в глазах — слёзы. Не театральные, не каплями. Глубокие, прячущиеся внутри, те, что не вытекают — а остаются на месте, при этом сжимающие горло.

— А если ты окажешься в больнице? Или… Если не придёшь однажды? Что мне делать? С кем говорить? К кому бежать?

Вздох был долгим. В уголке комнаты скрипнула старая вешалка. Даже она словно не выдержала напряжения. Слова нужно было произнести быстро, пока не стало хуже.

— Скажи, если что-то случилось… Тебя мутит уже третий день. И сегодня ты отказалась от кофе, который обожаешь. Что-то не так?

Она не ответила сразу. Рука скользнула по животу, почти незаметно. Взгляд упал на пол. Затем поднялся медленно, осторожно.

— Может быть. Не уверена. Ещё рано. Но если да… Если внутри уже не только я… Ты должен понимать, почему мне страшно.

Сердце в этот момент отозвалось не четким ритмом, а глухим, тянущим стоном. Внутри как будто разлилось тепло, но не то, от которого хочется улыбаться. Тепло, как от раны, когда она воспалена. Оно не больное, но постоянное. Не дающее забыть.