Беглый раб
Шрифт:
– Или, - сказал Люсьен, - ты против принципиально?
– Почему же? Жизнь многообразна.
– А ты в ней сделал выбор. Я, дескать, streit. И всё тут.
В ситуации выбора Алексею пришлось оказаться только раз - в Москве. Когда, оставшись на ночлег, его шокировал сбежавший от жены приятель детства: "Может, поебёмся?". А его тогдашняя любовь была в отъезде. Обычная разлука, первая любовь. Как это было всё давно. Какие же мы старые, всё ещё считаясь молодыми. Какая долгая на самом деле эта жизнь.
Он усмехнулся.
– Ничего смешного, - сказал Люсьен.
– Однажды я тоже сделал выбор. Я не рассказывал? Сел в Турции в рефрижератор. В пустыне было дело. Когда я в Катманду бежал. Двое в кабине. Как вон те... Шофёр со сменщиком.
– Ну?
– Изнасиловали.
– Нет?
– Да, друг. Брутально. До самого Непала срать потом не мог. Голодный шёл. Афганистан, Пакистан, через всю Индию. Ничего не ел, только курил. Гашиш. Смотрел "Midnight Exspress?" *. Вот такие же, как тот надзиратель. Жутко агрессивные. Не хочешь?
Алексей глотнул виски.
– Ничего не значит. Один раз - не пидарас, как говорят у нас в СССР.
– Согласен...
– Люсьен взял бутылку, сделал свой глоток, затянулся и вынес сигарету наружу, выбросив руку в проём окна.
– И всё же первый сексуальный опыт. Невинным был еще... Тебя никогда не ебли в жопу?
– Не физически.
Но Люсьен упорствовал в серьёзности.
– Повезло. Но я не имею в виду секс. Грубый - я имею в виду. Потому что он может быть как нежность. Просто продолжение дружбы...
– Другими средствами, - поддакнул Алексей.
Люсьен обиделся. Завинтив бутылку, он откинулся. Демонстративно, чтобы даже не соприкасаться.
Машину озарило - на стоянку въехал ещё один грузовик.
– Нет, не могу...ты спишь?
– Ну?
– Я в смысле Бернадетт. Всё думаю о ней.
– А ты не думай.
– Нас венчали в церкви - я фото не показывал? Мы с ней курили до рассвета и под венцом стояли под балдой, едва не заржали патеру в лицо. Муж и жена - едина плоть...
Он засмеялся, а потом ударил головой так, что металл загудел.
– Фе па ль кон * , Люсьен.
– Могу и faire une pipe.*
– Фе па ль кон.
– А это буду не я - она. Bernadette, c'est moi *.
– Люсьен засмеялся.
– А меня в её лице, возможно, ты уже познал, и глаз свой русский себе до этого не вырвал. Чего молчишь? Имело место?
– Нет.
– Молодец! Всегда скрывай источник. Первая заповедь журналиста. Защищать источник информации. О чём она тебя проинформировала блядским своим ртом? Зубы у неё в порядке, дантисту сам платил...
– Говорю тебе! Ничего не было.
– Сейчас будет.
– Не муди.
– Потому что Bernadette, c'est moi. Сейчас она тебя - своими гнусно-нежными устами. Или как ваш развратно-церебральный Набоков писал за конторкой нашей мадам Бовари. Я одержим ей, как Флобер, ты знаешь? Не повторить ли нам сцену в фиакре? Классическую? А ля франко-рюсс. А может, просто в жопу? А sec?*
– Cлушай...
– Весь внимание?
– Давай спать.
– Не хочешь мадам Бовари? Что ж, по рукам пойдёт тогда...
Он вылез из машины.
– Эй, постой... Люсьен?
Не оглянувшись, друг удалялся на свет жаровень.
– Ну и чёрт с тобой!
Завинтив окна до отказа, Алексей свалился лицом в разложенные для двоих сиденья. Он слышал, как на стоянку сворачивали грузовики - один, потом другой... Вонь окурков не давала заснуть. Обдирая пальцы, он вытащил пепельницу и вытолкнул дверь.
На краю заставленной выпивкой стола транзистор передавал нечто греческое. В отсветах углей пара шоферов танцевала сиртаки, остальные подхлопывали - и с ними был Люсьен.
Выбив окурки в урну, Алексей вернулся и захлопнулся.
Какое мне дело до всех до вас?
16.
Алексей открыл глаза. Лицо у Люсьена было серым и пустым. Он пытался без шума сложить своё сиденье.
– Са ва?
Люсьен не ответил. Международные трейлеры забили весь паркинг, сверкая хромом и стеклом, как небоскрёбы. Солнце ещё не взошло. Асфальт потемнел от росы. Содрогаясь, Алексей вернулся в машину, щёлкнул ремнём. Избегая контакта глазами, Люсьен вырулил со стоянки.
Автострада была ясной, как небо. По воле водителя машина пролетела станцию обслуживания, и до кофе они дорвались уже только перед самой границей.
Они пили молча.
За чистой скатертью в красную клеточку.
Дорога шла и дальше через лес.
Потом навстречу опустился шлагбаум.
Странно было видеть на солнце насупленные лица пограничников в чёрно-синей форме, которая показалась Алексею родной. Но здесь, на просёлочной дороге, к служебным обязанностям французы относились всерьёз. Один отправился с их документами в будку, другой заставил выйти и открыть багажник. Дотошный пограничник даже влез в машину, не оставив без внимания полароидные снимки на заднем сиденье, а потом (c'est pas porno* - пытался отшутиться Люсьен) потребовал предъявить упакованные картины с животными, невинные игры которых в билярд и в карты провинциала не растрогали. Но парижане были чистыми. Ничего, кроме тихого отчаяния, во Францию ввозить не собирались. Люсьену вернули пасспорт без замечаний, голубой же Titre de voyage * эмигранта вызвал сведение бровей:
– Месье! Ваш документ просрочен.
Алексей заглянул в страницы, заложенные большим и грубым пальцем, как бы не веря своим глазам.
– Пардон.
– Впустить не можем.
– Но...
– Месье!
– В чём дело?
– спросил Люсьен из машины.
– Месье не может въехать во Францию. Документ месье просрочен. Прошу, - вернули Алексею книжку.
– Что же ему делать?
– Не наша проблема, месье. Освободите дорогу!
За Люсьеном уже посверкивало несколько машин, и всё, что он нашёлся сказать на прощанье, было: