Чтение онлайн

– С Феликсом всё в порядке.
– Он выпил полфужера и отёр усы.
– Тогда как мать его ещё не наеблась. Дай мне покрепче...

Алексей выдал другу "голуаз", которым Люсьен глубоко затянулся... Знаешь, что я думаю?

– Ну?

– Что она больше не вернётся. Или только тряпки свои забрать.

– Никуда не денется. Вернётся...

– Понимаешь, к примитиву пизду влечёт неудержимо. И что тут можно сделать? Когда отец - поляк. Бил смертным боем...

– А я её люблю, - сказал Алексей про чужую жену.

– Не знаешь ты её.

– Очень...

– Я, думаешь, нет?

Пальцы у друга тряслись.

Бутылка виски осталась в машине. Вернувшись к ней бегом, они врезали ещё, после чего Люсьен рванул. В дорожных знаках протестантской логики уже не было, и они колесили наугад по безвоздушным каменным теснинам. Заливая светом автострады, на городах своих королевство это явно пыталось сэкономить. Мимо неслись какие-то чёрные заводы. Темно было, как...

Из-за поворота с грохотом вдруг вылетела огромная кабина - грузовик со снятым кузовом.

Алексей успел схватиться за поручень над головой и упёрся ногами. Люсьен резко вывернул - они проскочили. Почти впритирку к несокрушимой грани каменной стены.

– Реакция, однако...

Люсьен молчал.

– Бля, жизнь нам спас.

– А зачем?

– Септант, нонант... Погибнуть в Бельгии бессмысленно.

– А жить?

– Где, здесь?

– Нет, - вскричал Люсьен...
– Вообще?

Автострада шла синусоидой по этим лесистым арденнским холмам - из долины в долину. Высоко выгнутые фонари заливали всё впереди красноватым светом. Люсьен в молчании прибавил скорость. Алексей покосился на спидометр, но это ещё был не предел. Его вдавило в кресло, и он закрутил до конца стекло, чтобы не слышать встречный ветер. Сигарета ровной струйкой исходила в правящей руке его французского друга - надёжного, как этот мотор, как полотно дороги, как сама Европа, и, взлетая на гребень волны, они на пару с ним врезались в звёздное небо, подсвеченное багровым заревом. Он завёл руку за спину, нашарил "Полароид". Вспышка ослепила их обоих, в ладонь Алексею вытолкнуло снимок в профиль. Потом он щёлкнул руку с сигаретой на фоне приборной доски, и, разглядывая сыроватый глянец, обнаружил на фото, что, выжимая газ до предела, другой рукой Люсьен суеверно перекрестил два пальца. Алексей приложился к видоискателю. Вспышка в лобовое стекло. Небо сквозь него вышло, как открытый космос, откуда нет возврата на брошенную землю. "Полароидом" он перекрыл водителю обзор и выстрелил в лицо.

Люсьен вскрикнул.

Ослепше он летел вперёд.

Сбросив скорость, на вершине свернул к обочине.

– Mais t'es fou ou quoi?3

На влажном фото в глазах, однако, был не ужас, а восторг. Не глядя, он отбросил снимок:

– Completement fou. *

Метрах в ста направо поворот на тускло озарённую стоянку для тех, кого среди Европы застигла ночь. Люсьен въехал и припарковался задом к бордюру.

– Il est fou...*

Алексей открыл дверцу, вышел. Позади вдоль линии асфальта одноного стояли урны, на каждую опрятно вывернут пластик мешка. Со стороны водителя дверца хлопнула.

– Зато теперь тебе охота жить.

– Ладно!
– ответил Люсьен, - писатель!.. Фёдор Николаич... Что будем делать?

Стоянка уходила в рощу, вдоль аллеи вкопаны столы и скамейки. Все удобства, включая печки для гриля. И никого. Справа проносились тёмные машины - изредка и словно сами по себе. По обе стороны автострады красноватый туман растворялся над полями сахарной свеклы. Было душно. На горизонте полыхала неоном станция обслуживания.

– Сходим. A clean, well-lighted place? *

– Давай.

Слишком светло, не очень чисто. Поставив на пол огромный кассетник, за столом накачивалась пивом молодёжь, бледная и отрешённая. Девушки были в майках без лифчиков. Ярость сортирных рисунков была такова, что соответствующие дыры вожделений местами сквозили, пробитые уж неизвестно чем - отвёртками?
– сквозь треснувший пластик. Юный итальянец их обслужил. Они вышли к бензоколонкам. Отхлебнув пива, Люсьен посмотрел на пластмассовый стаканчик у Алексея в пальцах.

– Кофе на ночь?

– Привычка.

– Почему ты, собственно, работаешь ночами?

– Ибу, - ответил он, что по-французски значило "сова".

– Не сова ты, а мизантроп.

– Кто - я?

– Не любишь ближнего, как самого себя.

– Может быть...

– Потому что себя не любишь.

– Тоталитаризм.

– Нет. Эмиграция. Все вы такие, эмигранты, - папаша Мацкевич тоже, а он социализма в Польше не застал. Это ваш комплекс неполноценности.

– Нет у меня никакого комплекса...
– Со стаканчиком в руке под звёздным небом этой ночи, которая и посреди бельгийских полей давала иллюзию родного места, Алексею так и казалось.
– Там я себя эмигрантом чувствовал больше.

– В России?

Автоматически он поправил западного невежу:

– В Союзе Советских...

– Да, но почему?

– Всё там чужое было, mon ami. И не безразлично чужое, как неон или эта вот ракушка SHELL. Агрессивно враждебное.

– Ничего своего?

– Ничего. Кроме смутной мечты.

– О чём?

– Об ином.

В круг света въезжали неожиданные люди, заправлялись, бросив на них, стоящих, безразличный взгляд, входили расплатиться, убывали. Группа молодёжи вышла, опрокинула урну, погрузилась в открытый американский "кадиллак", выкрашенный в безумный розовый цвет, и уплыла в ночь, предварительно разбив за собой об асфальт бутылку с пивом.

– Тогда, наверное, я тоже эмигрант.

Алексей качнул головой.

– Ты нет...

– Внутренний - я имею.

– Нет. Вы эскаписты.

– Какая разница? Вы бежите, мы бежим...

– Но в разных направлениях.

– То есть?

– Вы - от, мы - к.

– К?

– К.

– К чему же это?

– Предположительно к себе. К России.

Он засмеялся.

– Ладно. Идём chez nous...*

За время отсутствия на стоянке вырос гигантский трейлер, на борту надпись "Лондон - Вена". Водители в роще готовили ужин. Жаровня озаряла их, обнажённых по пояс, мускулистых. На столе светился огонёк транзистора, вместе с запахом мяса доносилась музыка - из фильма "Третий человек".

Они разложили сиденья и легли. В бутылке плеснуло виски.

– Будешь?

– Спасибо, - отказался Алексей, и Люсьен устроился с бутылкой повыше. После каждого глотка он её завинчивал.

– Спишь?

– Нет...

– Ты когда-нибудь занимался любовью с мужчиной?

Люсьен смотрел ему в лицо. В машине вдруг стало тесно. Алексей усмехнулся:

– Стрейт. *

– Streit, - повторил Люсьен...
– Звучит самодовольно. Нет? Прямо как credo какое-нибудь.

В джинсах вдоль голеней, где волосы, ноги у Алексея зудели от пота - и в промежности тоже. Было жарко и душно. Сигаретный дым с неохотой вылезал из машины.