Барракуда
Шрифт:
— А этот человек, который сейчас ушел, служил с вашим сыном в Афганистане? — почтальонша подцепила чайной ложкой рубиновую вишню и с интересом на нее уставилась.
— Да вы кушайте, милая, — ласково подбодрила хозяйка, — поглядом сыт не будешь.
— Вкусно, — похвалила лакомка, проглотив ягодку.
— Простите, вас как зовут?
— Кристина.
Белое облачко одобрительно колыхнулось.
— Так вот, Кристина, мальчики появились на свет в одном роддоме, а с мамой Стасика мы лежали на соседних койках. И как-то очень сблизились, не смотря на разницу в возрасте, а потом и подружились. По возможности отмечали вместе дни рождения детей, и ребят старались привязать друг к другу. Одному ведь в этом мире трудно, вы согласны со мной?
— Да, — не моргнула глазом лгунья.
— Леночка с семьей сначала жила в Кузьминках, позже им дали хорошую квартиру в центре, но мы не переставали общаться. У взрослых дружба от перемены места не зависит. Когда Лена погибла, Стасик провел неделю у нас, потом бабушка увезла его в Сибирь, но мы с ними переписывались, не теряли отношений. Дима как-то туда съездил, Стасик на лето приезжал к отцу в Москву — друг друга не забывали. А когда Стас вернулся, мальчики сблизились еще больше, прямо не разлей вода. Мой Дима ведь тоже учился на художника, как и Стас. Только некому его было отмазать от армии, но тут уж, как говорится, каждому свое, — Евгения Захаровна отхлебнула давно остывший чай. — Когда прислали то, что осталось от сына, Стас не отходил от меня ни на шаг. А потом сказал, что, если я не против, он будет всегда маячить у меня перед глазами. Так и заявил, — улыбнулась сквозь слезы старушка, — буду маячить у вас перед глазами за двоих. А хотите, я покажу вам семейный альбом?
— В другой раз, если можно, — мягко отказалась почтальонша. — Мне, правда, уже нужно идти, я не всю пенсию разнесла.
— Да-да, милая, конечно, — опомнилась словоохотливая хозяйка, — извините, что вас заболтала. Одиночество развязывает язык перед хорошим человеком.
«Идиотка безмозглая! — ругал себя «хороший человек», входя в арку двора. — Какого черта врала Корецкому? И как теперь выпутаться из этой дурацкой ситуации? Наоборот, надо было всю правду выложить, а заодно проверить на вшивость, что для него важнее: я или мой статус. И сюрприз теперь, естественно, накроется медным тазом, кому охота делать что-то приятное врунье? Гордость — это, конечно, плюс, но гордыня — уже минус. Дьявол гордился, да с неба свалился, а я, похоже, вляпалась похуже». Дальнейшее произошло в секунды, она даже толком понять ничего не успела. Сзади вдруг послышался топот, пробегающий парень резко дернул сумку, другой, слева, чем-то пшикнул в лицо, впереди выскочила знакомая машина, завизжали тормоза и все погрузилось в черноту…
Очнулась на чем-то жестковатом, тошнило, разламывалась голова, страшно хотелось пить. Жертва налета открыла глаза, на нее таращился перепуганный Стас.
— Слава Богу, я уж думал, не оклемаешься, в больницу придется везти.
— Сумка где? — непутевая почтальонша старалась говорить независимо и строго, но вышло жалкое нечленораздельное кваканье, надо быть логопедом, чтобы понять такую речь.
— Здесь твое орудие труда, не волнуйся, отбили, — ухмыльнулся спаситель.
— Как?
— Молча. Пить хочешь?
— Ага.
Корецкий выудил из-под сиденья бутылку, подцепил обычным ключом пробку, осторожно приподнял ее голову левой рукой, правой поднес воду ко рту. Она жадно припала к горлышку, никогда еще простая минералка не казалась такой вкусной.
— Ну как, получше?
— Ага, — Кристина отряхнула капли с груди, — спасибо, я пойду, — и протянула руку к дверце. Голова закружилась.
— Может, угомонишься, наконец?
— Пять минут посижу, — согласилась неугомонная.
Помолчали, первым открыл рот Стас.
— О тебе гудит вся Москва, знаешь?
— Нет, — она сдавила виски: вот голова гудит, это точно. И куда подевались парик с очками?
— А знаешь, что говорят?
— Нет.
— Рассказать?
— Нет, — разговор принимал занудный характер. — Извини, я пойду, мне еще в одно место надо зайти.
— Ты ничего не хочешь мне сказать?
— Нет.
— Хорошо, — спокойно кивнул Стас, — подвезти?
— Нет.
Он ухмыльнулся, широко распахнул дверцу, протянул сумку.
— Твоя амуниция здесь. А нападение пошло тебе на пользу: укоротило язык.
Почтальонша молча вцепилась в ремень, поднялась с откинутого сиденья и, стараясь держать прямой спину, пошагала прочь. В тот же вечер она позвонила матери и выложила всю правду.
А через месяц в квартире зазвонил телефон. Хозяйка давно излечилась от глупости: вставила вилку в телефонную розетку и преспокойно себе жила, не заглядывая в будущее. Судьба подскажет, к какому берегу прибиться, но, чтобы не утонуть до спасительной тверди, надо беречь силы и не растрачивать на пустяки.
— Да?
— Кристина? Это Надежда Павловна, добрый день, дорогая! Я уже третий раз звоню, никак не могу застать.
— Здрасьте, Надежд Пална! Вообще-то, я вечерами дома.
— Мы могли бы встретиться?
— Зачем?
— Поговорить.
— Нет проблем. Когда?
— Завтра можете? В семь, у меня.
— Легко! — С того самого дня, как она вылетела из редакции, Зорина объявилась впервые. Похоже, «детку» это задело, и теперь подсознание непроизвольно выдавало реакцию на трусоватое молчание архитекторши.
— Вы, наверное, обижены за мое долгое молчание?
— Нет.
— Не обижайтесь, — Надежда Павловна замялась, потом выдавила. — Я лежала в больнице.
— Господи, что случилось?
— Ничего серьезного, нервный срыв.
Кристина вспомнила жалкий вид, круги под глазами и водку. Похоже, не врет.
— Я обязательно приду, Надежда Павловна, — пообещала она, и второй положила трубку.
Только поднялась с дивана, снова звонок.
— Кристина?
— Слушаю вас.
— Узнаешь, кто говорит?
— Нет, — голос узнала сразу, но признаваться не собиралась.
— С глаз долой, из сердца вон? — пошутил Талалаев. — А вот я тебя частенько вспоминал.
— Неужели?
— Хватит дуться, Окалина! Сама знаешь, ситуация сложилась тогда не простая. У тебя-то выбор был, у меня не было.
— Выбор есть всегда.
— Ладно, не будем спорить. Считай, что твой отпуск закончился. Завтра, как штык, будь с утра в редакции.
— Завтра не могу. И, вообще, я свободна только по понедельникам, в остальные дни с утра у меня работа.