Чтение онлайн

— Прекрасно выглядите, Юрий Яковлевич, — сказал президент все еще с остатками улыбки на лице от предыдущего разговора.

— Если бы вы знали, чего мне это стоит, — с неожиданной откровенностью ответил Лубовский.

— Могу себе представить. — Президент сочувственно склонил голову. — Отдохнуть бы вам маленько.

— Если не возражаете, — мгновенно среагировал Лубовский, в доли секунды вдруг осознав все возможности, все безграничные возможности, которые открываются перед ним после этих невинных слов президента. В его голове со скоростью двадцать пятого кадра кинопленки пронеслись все те фразы, которыми он будет щеголять уже сегодня, едва только покинет эти гостеприимные стены. «Президент в курсе», «Президент посоветовал отдохнуть», «Президент настаивает на том, чтобы я подлечился и привел себя в порядок», «Мы с президентом подробно обсудили, где лучшие клиники»...

И так далее.

В зависимости от разговора, от того, кто слушает и как слушает, эти слова Лубовский мог тасовать, как ему заблагорассудится, и при этом знать, твердо знать, что говорит правду. Ведь было, ведь сказано, а если он запомнил что-то не так, не дословно, то — господи! — чего можно требовать от человека после всего, что с ним произошло, после той смертельной опасности, из которой он выкарабкался по чистой случайности, а ведь не все выкарабкались, ох, не все — и водитель погиб, и охранник...

О, их смерть была ужасной...

После приема Лубовский быстрой походкой, в расстегнутом пиджаке — это подчеркивало его молодость и даже порывистость в движениях — подошел к своей машине, легко скользнул на переднее сиденье рядом с водителем, обессиленно, с легким, почти неслышным стоном откинулся на спинку и, уже закрыв глаза, махнул рукой.

Водитель знал этот жест — на Рублевку, на дачу, в сосны, в тишину.

— Все в порядке? — спросил водитель — ему это позволялось.

— А, — крякнул Лубовский. — Шелупонь.

Водитель не знал, к кому относится это слово, но согласно кивнул. То ли о президенте так пренебрежительно отозвался Лубовский, то ли о соратниках, с которыми так радушно провел эти два часа, то ли вообще об остальном человечестве. Водителя устраивало любое объяснение, любой вариант он принимал легко и убежденно, твердо веря в то, что круче его хозяина нет никого на белом свете.

И это было разумное мнение, правильное. Так, наверно, должен думать каждый водитель. Может быть, каждый так и думает?

Нет, все-таки нет.

— Как президент? — спросил водитель, добавив в свой вопрос самую малость снисхождения, самую малость, — зная твердо, что Лубовский за это его не осудит, и даже более того, согласится с ним.

— Как обычно, — ответил Лубовский, добавив и в свой ответ ту же тональность, тут они с водителем были едины. — Советует отдохнуть.

— Ишь ты, — проговорил водитель, и опять в его словах прозвучала странноватая нотка — он словно бы удивлялся тому, что президент мог произнести столь разумные слова. — Отдохнуть мало, подлечиться бы.

— И об этом поговорили. — Лубовский уже начал блефовать. Его не смущало то, что рядом с ним всего лишь водитель, — уже пошла, пошла отработка накатанных слов, формулировок, выражений — они должны были выскакивать легко, непринужденно, даже с некоторой скукой, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его искренности.

Едва распахнулись железные ворота, едва машина въехала в сосновый бор, Лубовский в нетерпении приоткрыл дверцу, чтобы тут же, едва машина остановится, выскользнуть из нее легко и весело, взбежать по гранитным ступеням навстречу красивой женщине, которая уже стояла на пороге, ожидая его появления. А в окнах мелькали лица челяди, охраны, и знал, знал Лубовский: все они только что видели его на экране телевизора в компании с президентом, и не мог он перед всеми появиться слабым, больным и разбитым, не мог.

Все-таки актером был Лубовский, с мощным таким актерским началом. Впрочем, это можно назвать и артистизмом — и этого у него хватало. Поднимаясь по ступенькам, он успел приветственно махнуть рукой кому-то на втором этаже, мимолетной улыбкой поприветствовать охрану и, наконец, прижать к груди красавицу Елену, которая знала, в чем встретить мужа — легкие брючки, великоватый свитер и, конечно, улыбка, улыбка, несмотря ни на что.

И все это она исполнила просто великолепно.

— Устал как собака, — прошептал ей на ухо Лубовский — перед ней он не лукавил.

— Знаю, — сказала Елена. — Но ты молодцом.

— Знаю, — ответил Лубовский. — Но это было нелегко.

— Знаю, — успела ответить Елена.

— Слушай, — рассмеялся Лубовский, — а на фиг нам с тобой еще и разговаривать?

— Я готова.

— Ну, ты даешь! — восхитился он столь легкому пониманию.

— Но чуть попозже, да?

— И опять ты правая. Знаешь... Никому не скажешь? — спросил он уже в прихожей.

— Говори.

— Линяем.

— Когда?

— Сегодня. В крайнем случае завтра.

— А надо ли на завтра откладывать то, что можно сделать сегодня?

— Какая ты умная! — опять восхитился Лубовский почти непритворно.

— И это мне известно, — улыбнулась Елена.

— Решим-решим-решим, — зачастил Лубовский, поднимаясь в кабинет. — Надо еще с одним придурком словечком переброситься. Надо. Надо все зачистить.

— Кстати, он звонил, этот твой придурок. Побеседовать хотел.

— О чем?

— Сказал — о жизни.

— Он знает мой домашний телефон?

— Видимо.

— Откуда звонил?

— Похоже, не из Москвы. Но и не из Челябинска.

— Значит, где-то на подходе?

— Похоже на то.

— Ишь ты! — протянул Лубовский, падая в глубокое кресло. — Шустер, однако. Как он?

— Весел, улыбчив, доброжелателен. Готов к шутке, готов словами поиграться.

— Да, это он. Дураком прикидывался?

— Очень даже охотно. — Елена опустилась в другое кресло и закурила.

— Это он. Павел Николаевич Пафнутьев.

— Он действительно придурок?