Азов
Шрифт:
Над городом Черкасском светила голубовато-бледная луна, и стежка серебристая и длинная пересекала Дон широкий, его протоки. Кругом все тихо было, нет никого на улицах, опустел майдан.
Вдоль стен высоких земляных, у башен каменных ходили молча часовые, перекликаясь изредка:
– Не спи, казак!
Стояла тишина такая, что можно было слышать взмах крыльев птицы да тихий всплеск воды в Дону и в ериках.
Михаил с Варварой шли не спеша по берегу реки, вдыхая свежий, бодрящий воздух степей, прохладу воды донской. Шли они к реке узкой улицей, счастливые и радостные. Она говорила:
– Любимый. Ненаглядный. Я снова с тобою…
Он нежно прижимал ее, ласкал своим открытым взглядом.
Подойдя к берегу, атаман Татаринов низко поклонился Дону.
Они уселись на берегу реки. Безмерно радуясь, что возвратился муж благополучно с пути опасного, с дороги дальней, Варя расспрашивала жадно про Москву:
– Ты ведь бывал в хоромах царских?
– Бывал.
– Видывал ли царицу Евдокию? Говорят – первейшая красавица. А правда ли?
– Царицы Евдокии я не видывал.
– А царских деточек?
– Тех видывал. Царевича Алексея Михайловича, силенкой плохонького, песни орет на все палаты. Видывал царевну Ирину Михайловну. Пугливая, большеглазая. А недавно у царицы народилась еще одна тонкоголосая, царевна Анна Михайловна Романова.
– Занятно. Страсть как люблю я сказки слушать про царей…
– Да это, свет Варварушка, не сказки – это быль.
– Ну расскажи мне все… А то помру вот на Дону, а матушки Москвы и не увижу. Там, видно, народу тьма-тьмущая, хором там много богатых, тысячи церквей?
– Да, Москва – город превеликий, – ответил Михаил. – Палат боярских там множество. Одних церквей в Москве – сорок сороков, а монастырей, часовен – и не счесть! Иконы дивно изукрашены золотом да жемчугом. А колокольный звон такой: когда к заутрене ударят, громовый гул за много верст стоит. И самый наибольший колокол – на колокольне Ивана Великого. Десять тысяч пуд он весит. А все колокола Ивана потянут в шестнадцать тысяч пуд. Всего в Москве без малого пять тысяч колоколов. А как собор Архангельский загудит в свои колокола – ну, точно земля качается! Куда как велики колокола тож в девятиглавом Благовещенском соборе, где молятся цари… Особо звонят в соборе на Успенье, где погребают митрополитов, патриархов: тот звон не только по земле гремит, – он тучей черною грохочет по небу.
Варвара сказала робко:
– Хотелось бы мне послушать.
Михаил помолчал, как бы собираясь с мыслями, и вновь сказал:
– Богатейший город Москва. А мужиков в ней со многих русских городов да сел – пчелиный рой! Бредут они голодные и рваные по улицам с пилами и топорами. То каменщики, плотники, печники, иные работные люди. Мужики со всей Руси великой из разоренья да развалин город подымают и, словно царевну, Москву-матушку в наряды одевают.
Варвара спросила:
– А улицы в Москве, должно, широкие?
Он отвечал:
– Нет, улицы узки, грязны. Одна широкая – Варварка, где стоит церквушка великомученицы Варвары, – по той Варваре и ты зовешься, но мучиться со мной не будешь, – улыбнулся Михаил и снова нахмурился. – На той улице стоят хоромы семьи царской – бояр Романовых, и тюрем на ней полным-полно. Там же приказ Разбойный. Как прогневишь царя, так говорят в Москве: «Ступай к Варварке на расправу…» Простому народу и в Москве, как и во всей Руси, живется скудно, худо. Бывает так, – понизил голос Михаил, – что чернь бунтует против жестокости боярской, да только с бунтовщиками теми бояре чинят расправу скорую: сначала в пытошную избу бросают, там пытают, потом казнят на месте Лобном, на Красной площади.
– Да что ты говоришь? – прижалась в страхе к Михаилу Варя. – Ведь и тебя могли б бояре…
– Могли!..
Атаман Татаринов говорил о Москве-реке, о грозных наугольных башнях, о высоких воротах Кремля.
– А давно ли поставлен стольный город Москва? Кто ставил Москву?
И он говорил ей все то, что знал о Москве, о ее основателе Юрии Долгоруком… А знал о Москве немало.
Одинокая в небе луна, уходя на закат, тускнела. У берегов Дона тихо плескались нежные волны. Варвара молча смотрела на них и все думала и думала о многолюдном и великом городе Москве.
К ним подошел дозорный казак, шутник Гришка Чобот.
– Не пора ли вам, любезные, – сказал он, – встретив зорьку, пойти на покой?
– Какой тут покой! – сказал, улыбнувшись, Татаринов. – Пристала баба да и твердит: скажи о Москве, о царях да царицах, да откуда-де объявились и каким способом сели на царский трон Романовы?
Гришка Чобот удивленно раскрыл глаза.
– А и в самом деле? – спросил он робко и тихо. – Откуда они объявились и по какой причине сели в Москве? Я вот несу службу царю, а сам не ведаю, кто он, тот царь? Помилуй бог, богородица! Хожу темной ночью с ружьем, стерегу землю, голову под пулю ставлю, а за кого? Ей-ей, не ведаю. Поведай, атаман!
Гришка Чобот положил руки на ствол ружья и уставился на Татаринова красными от бессонницы глазами.
Луна поднималась все выше и выше, спокойно плыла и разливала свой бледный свет. Струги и малые лодчонки, уткнувшись в берег Дона и ериков-протоков, плавно покачивались.
– Поведаю! – сказал Татаринов. – Лет с триста тому назад вышел из Литвы на Русь Иван Дивонович, потомок вельможных князей прусских и литовских.
– Переметчик! – в раздумье вставил Гришка Чобот.
– Крестился!
– Так! Христианином, стало быть, стал.
– И стал он нести службу московскому князю.
– Так. Чин, стало быть, получил!
– Родился у Ивана Дивоновича сын Андрей, по прозванию Кобыла.
Гришка Чобот прыснул от смеха – едва ружье не уронил:
– Ха-ха! Видно, украл кобылу! А не солгал ли, атаман?
– Мне, Гришка, лгать негоже. Коли собрался слушать – слушай.
Но Гришка заливался неудержимым хохотом. Смех его несся гулкими раскатами над городом и по ту сторону Дона, над степью. Табунщики, оставив коней в низине за городом, поспешили на берег.