Аванпост
Шрифт:
Или нет… Девять… Вроде бы говорили про восемь? Хм. Тут точно девять… Смотри-ка. Чудеса!
Бес его знает. Как ни верти, здесь девять человек и одна нога… Голубь выключил фонарь. Взвалил ружье на плечо и опять принялся ходить. Опись убитых составим потом… Восемь или девять, не все ли равно?… Их явно не прибавилось и не убавилось с тех пор, маловероятно, чтобы кто-то воровал здесь трупы…
Нет, этот пол все-таки загадка!…
Опять два раза что-то треснуло, прошуршало… и стихло…
…Луна теперь освещает почти всю прачечную, добравшись до солдата, который лежит в углу… Пол трещит именно там, это точно и…
Нет, здесь все-таки нужны крепкие нервы… Он готов поклясться, что солдат в углу сначала лежал, раскинув обе руки. А теперь одна.,. А, не важно…
Не хватало ему еще вникать во все мелочи! Каждый мертвец лежит так, как ему вздумается. Бьет двенадцать… На полу залитые лунным светом неподвижные тела… Полумрак, иногда слышен звук падающей капли, а за окном простирается пустынное ночное поле…
Раз, два, три… Ногу приставить… Раз, два, три…
…Что, интересно, сейчас поделывает Колетта, как ни в чем не бывало подумал Голубь о своей парижской знакомой танцовщице. С ней он успел повидаться перед отъездом…
Страшный треск!…
Он схватил ружье наперевес, бросился в угол и в изумлении застыл.
Навстречу ему несся какой-то темный предмет… Зверская боль в плече – а ведь целились явно в голову! Голубь пустил в ход штык, но штык проткнул лишь воздух. Сам он тем временем вышел из освещенного пространства, поэтому и второй чудовищный удар девятого мертвеца пришелся ему не по голове, а по плечу… Боль пронзила руку. Голубь выронил ружье и теперь уж точно знал, что перед третьим ударом он беззащитен. Однако нет!
Третьего удара не последовало…
Откуда– то из-за спины Голубя грянуло два выстрела! Дверь прачечной распахнулась, и девятый мертвец, выскочив, понесся по полю… Его тень стремительно удалялась.
Хотя плечо и правая рука онемели от боли, Голубь, подхватив ружье одной левой, бросился за ним…
Та– ра-ра! Та-ра-ра!
Услышав звуки выстрелов, часовые подали сигнал тревоги. И тут же ночь огласил пронзительный крик дежурного унтер-офицера:
– Aux armes! [ К оружию! (фр.)]
Нападавший бежал от Голубя шагах в тридцати. Видна была только его тень. Достигнув невысокой каменной ограды, он одним махом перескочил через нее…
Ночная тьма поглотила девятого мертвеца.
Когда Голубь вернулся, на безлюдное поле стекался народ. С ружьями наготове и ацетиленовыми горелками мчались часовые, со всех сторон спешили унтера, на бегу застегивая ремни, капитан тоже подходил в сопровождении нескольких офицеров.
Впереди всех бежал фельдфебель Латуре, и даже в самом кровопролитном сражении он чувствовал себя уютнее, чем сейчас.
– Halte! Fixe! [ Стой! Смирно! (фр.)] – гаркнул начальник караула, когда они достигли отряженного в прачечную часового, который стоял перед ними без кепи, с ружьем в левой руке.
– Докладывайте, рядовой!
– Разрешите обратиться! Примерно пятнадцать минут назад кто-то в темноте напал на меня, ударил несколько раз тяжелым предметом и убежал.
– Вы попали, когда стреляли в него?
– Это не я стрелял.
– Кто же тогда?
– В прачечной прятался кто-то еще.
– Norn de Dieu, – прошипел сквозь зубы капитан, потому что такого скандального и таинственного происшествия в казарме еще не бывало.
– Честь имею доложить, mon commandant, часовой просто струсил и нарочно устроил эту заваруху со стрельбой. Этот тип и так уже сбегал, несмотря на все мое покровительство. Хитрый, трусливый и лицемерный субъект…
Чтоб тебя, подумал Голубь. Кое-кто из офицеров склонен был согласиться с Латуре. Но прежде чем они смогли продолжить выяснение, случилось нечто, что привело капитана в больший трепет, нежели если б восемь мертвецов вдруг встали, чтобы выкурить на этом свете последнюю трубочку табаку. Тот же пронзительный голос дежурного по части возвестил в ночи:
– Aux armes! Aux armes!
Зазвучала труба, но на сей раз это была не тревога, а построение!… Святые угодники! Ведь это означает прибытие высшего начальства.
Приехал комендант города.
Заслышав сигнал тревоги, маршал Кошран с проклятиями выбрался из постели. Куча дерьма, позор всей колониальной армии, что это, спрашиваю я вас?! Аванпост в безлюдной Сахаре? Разве это не Оран? Не местопребывание высшего военного трибунала и командования колониальной армии? Ну погодите! Погодите у меня, напялившие форму разгильдяи… Подобные ругательства изрыгал маршал, натягивая на себя китель, в то время как жена, плача, умоляла его не нервничать.
– Послушай, Жозефина! – безжалостно набросился он на жену. – Это ты во всем виновата! Твои бесконечные гости, которые отнимают у меня время и не дают должным образом следить за этими разжиревшими проходимцами! Они же что хотят, то и делают!… Но больше я этого терпеть не намерен, Жозефина! Где моя сабля?
– Господи! Я-то в чем провинилась?
– Не нервируй меня! Я не тебя собираюсь убивать!… Антуан! Антуан! Шофера!… Быстро!
…Когда автомобиль, беспрерывно гудя, достиг форта, раздался возглас «в ружье», зазвенела труба, широкие кованые ворота распахнулись настежь, и перед мысленным взором офицеров замаячили зловещие очертания самых отдаленных укреплений…
– Разрешите доложить, численный состав… Тяжело сопя, Кошран отмахнулся от лейтенанта:
– Оставьте вы свой численный состав! Идемте! Попрошу фонарь, и вперед, туда, где мелькает свет… Я вам… Я вам покажу, что такое порядок… я вам покажу открытку с видами, где-нибудь поближе к Конго… Сержант! Сержант! Трубите отбой, негодяй вы этакий. Что вы тут выстроили целую гвардию легионеров! Rompez! Rompez!
Словно самум, пронесся маршал по территории форта, бряцая оружием, пыхтя и отдуваясь, с зажатой под мышкой саблей. За ним поспешали бледные, насмерть перепуганные офицеры.