Аванпост
Шрифт:
Все уставились на Голубя.
– Эти восемь трупов? – спросил Адрогопулос, содрогнувшись.
– Их, голубчиков. У меня уже нет времени возиться с Карандашом.
Подошедший Пилот начал собирать рюкзак слабоумного, бурча с каменным лицом:
– Послушай, Голубь! Здесь у нас легион, а не Армия спасения…
Но как он ни был зол, рюкзак все-таки собрал.
Голубь к тому моменту уже умчался к фельдфебелю. Латуре придирчиво оглядел его с головы до ног. Если бы не необходимость срочно выставить в прачечную охрану, он наверняка нашел бы непорядок. А тут лишь наставительно произнес:
– Имейте в виду, что вверенный вам пост равноценен караулу перед комендатурой! Три шага – поворот, опять три шага – все по уставу. Посмейте только присесть или закурить – отдам под трибунал! Ясно?
– Так точно!
…Нет, вы только послушайте… это его «так точно», можно подумать, его наградили. Так и сияет. И Латуре со зловещей улыбкой продолжил, уже не заботясь о том, что сам несколько отступает от устава:
– Электричество тратить попусту конечно же не стоит, побудете в темноте! Что легионеру восемь трупов, да и привидений он не боится!… Что? Чему вы радуетесь? Чему улыбаетесь? JRompez… Rornpez!… Heто кишки выпущу!
Латуре был вынужден расстегнуть воротник, ибо чувствовал, что его вот-вот хватит удар.
…А Голубь и в самом деле радовался. С первыми лучами рассвета он разглядит содержимое бумажника, не опасаясь никаких неожиданностей, ведь в темноте его не видно с улицы, тогда как он еще издали заметит, вздумай к нему кто-нибудь подкрасться.
Добрых десять минут ходьбы отделяли прачечную от других строений форта. Солдаты даже днем ходили туда редко, только если непременно требовалось постирать, как тем, кто стали жертвой разорвавшейся гранаты. Домишко стоял на другом конце огромного, пустынного в ночное время учебного плаца.
В здании, стало быть, лежат восемь трупов. Судьба, видно, решила стращать меня на каждом шагу, похихикал про себя Голубь. Кабы не надорвалась, бедняжка. И он спокойно, едва ли не весело, шагнул с темного поля в заброшенную прачечную.
Вдалеке протрубили отбой, и видневшиеся желтые окна главных корпусов вскоре погасли. Одиноко стоял маленький домик среди застывших пальм на самом конце гигантского поля.
Голубь прикрыл дверь. И медленными шагами принялся ходить взад-вперед, как приказал фельдфебель…
Десять часов…
В окно без москитной сетки проникает лунный свет и медленно ползет вперед, захватывая в свой световой круг сантиметр за сантиметром.
Раз, два, три… Ногу приставить, поворот… Раз, два, три…
…Тоска, да и только. Хоть бы покурить. Или глазком глянуть, что происходит вокруг.
Вдалеке что-то глухо звякнуло. В немой тишине скрипят от его шагов половицы. Для нервного человека задание не из приятных. Хорошо, что в роду Аренкуров таких не бывало. Голубь безмятежен, словно он на обеде в столовой. Время от времени он ловит себя на том, что беззвучно свистит…
Вот что– то треснуло в углу. Целых два раза. Опять тишина. Конечно, полы старые, днем доски разбухают от жары, а ночью, когда становится холоднее, опять сжимаются. От этого и треск.
Физику надо знать, а то так и кондрашка хватит.
Издали послышался протяжный паровозный гудок. В окно видно, как по пустынному полю бежит бездомная собака. Все тихо, только слышится звук падающих капель. Наверное, какой-нибудь кран течет… Опять треск. Хм… Почему, интересно, охлаждение воздуха так странно влияет на пол, что он трещит все время в одном и том же месте?…
Лунный свет продвинулся еще дальше и освещает теперь голову лежащего навзничь солдата. Белое как мел мертвое лицо с синими губами, глаза открыты.
Ну и страшен ты, братец, прямо тебе скажу. Но ты ничего не бойся, Голубь тебя не обидит, он только тебя охраняет. А завтра вас всех восьмерых чин чином похоронят, тогда уж и тлейте себе на здоровье. День туда, день сюда – что для вечности такие пустяки?… Бедняга Латуре. Царствие ему небесное, если по воле неисповедимой судьбы его хватит удар: ведь он будет вне себя от ярости, он уверен, что такая ночка непременно должна кончиться для нормального человека эпилептическим припадком… Лунный свет скользнул дальше, и стало видно коричневое пятно, разорванная рубашка, которую в спешке набросили на труп…
Раз, два, три… Ногу приставить, поворот… Раз, два, три…
Ну, знаете, это уж слишком, опять этот треск. Сколько можно… Не потому что… Просто здесь кто-то есть, а у него строгий приказ. И что за глупость прятаться в таком месте? Хотя нельзя забывать и про грызунов.
Тр– р-тр-р…
Лунный луч, постепенно сползая с головы, освещает теперь бледную сжатую в кулак руку… Вдалеке раздается бой часов. Еще пятнадцать минут прошло. Какая-то птица вскрикивает в ночи. Теперь луна чертит на полу длинные тени от верхушки застывшей пальмы.
Опять тихий треск… И еще два раза, уже громче…
Повадилось это чертово привидение!
А ну– ка, что там полагается? В ружье! Щелчок затвора -и Голубь во весь голос крикнул:
– Halte! [ Стой! (фр.)]
Тишина…
Он вынул карманный фонарик. Свет зажигать не стоит. Вдруг действительно всего лишь крысы, тогда ему за нарушение приказа всыплют по первое число. А тот усатый еще думает, что он боится. Когда бояться совершенно нечего. Какого дьявола бояться, если у тебя в руках штык?
Фонарный луч заплясал по прачечной – по полу, стенам, даже по потолку. Нигде ничего. От взрыва лопнула стоявшая возле двери бочка с суриковой краской, которой покрывали жестяные крыши. Ржавая, тягучая масса, словно какое-нибудь доисторическое пресмыкающееся, расползлась от одной стены до другой. В углу, откуда слышался треск, в большой луже крови ничком лежит парень, накрытый с головой шинелью. Этот бедолага уже не издаст ни звука… А вот тот… левее, с поджатыми коленками, относительно легко отделался… Только где же его голова?… Заляпанная осколками и кровью штукатурка, повсюду клочья тряпок и неподвижные тела на полу, застывшие почти в естественных позах… Восемь штук.