Чтение онлайн

Толпа камлала. Они знали, что как только придет Хозяин, как только он вернется, так все будет у них хорошо. У них, у единственных, ведь они давно все поняли и успели раньше других. А вот тем, другим, которые когда-то в оставленной внизу жизни делали им плохо, сразу станет так плохо, что тогда они узнают, как плохо было им.

На середину кострищ медленно выходил Око Живого Бога. Он давно уже отказался от прежнего имени, да и никому, из сидевших вокруг костра братьям и сестрам, не пришло бы в голову назвать его прежним именем. Та жизнь закончилась. Впрочем, пока еще нет. Но последние минуты этой жизни истекали. Сама жизнь заканчивалась. Они это чувствовали. Они отходили от этой жизни к какому-то иному существованию. Око Бога обещал, что у них вырастут крылья, что они будут неимоверно счастливы. И они чувствовали, что он прав, ведь по ночам, когда они пели свои молитвы, у них нестерпимо чесались лопатки, будто сквозь спину действительно пробивались странные кожистые крылья.

Да и сам Око разительно менялся с того времени, как начал подготовку к приходу Хозяина. Он почти не разговаривал. Рацион его питания тоже резко переменился. Каждый день ему приносили теплую дичь, Око теперь жрал только парное, сырое мясо. А один раз ради смеха один из братьев приволок из леса шустрого лисенка. Так Око набросился на этого лисенка и схавал его живым.

Вместе с шерстью. Даже страшно стало. Но только на мгновение. Потом всем сразу стало весело. Радостно так. Но страх почему-то все равно остался где-то далеко в глубине. Там. Только говорить об этом было нельзя. И ее давно уже не должно было быть. Око обещал, что всех избавит от нее, потому что толку в ней никогда не было никакого. Она умела только болеть. Душа.

Болела и мешала жить легко и радостно.

Родинка на его переносице Ока Живого Бога покраснела и неестественно набухла. Она выдавалась теперь над всей его бывшей личностью, а кожица над нею становилась тонкой, восковой. А иногда даже казалось, что под этой глянцевой багровой кожицей что-то шевелится. И с затаенным восторгом братья и сестры ждали, что же будет, когда она однажды прорвется...

РАЗГОВОРЧИКИ В СТРОЮ

– Слушай, Макаров, но ведь душа-то у нас есть, правда? И бог где-то должен быть, а?

– А... Ты про это... Что, Рваный, тоже не нравится, что душа и Бог суть поповские фетиши?

– Не нравится, Макаров. Особенно в данный исторический момент.

– У нас на заводе, перед тем, как меня посадили, собрание проводили профсоюзное. Коммуниста одного хвалили за производительность труда. Вот, привожу дословно: "Анищенко душой болеет за порученное ему дело!" Или еще вот, захожу в партком. Там секретарь нашей ячейки в трубку телефонную кому-то кричит: "Да не дави ты на меня, ради Бога!" Можно сказать, что мир - простой, как задница, с одной дыркой посередке, но при этом каждая тварь прекрасно осознает, что есть у нее душа! Есть!

– Значит, есть. Мне, понимаешь, сейчас надо знать точно. Мне как-то проникнуться надо, чтобы братву в руках зажать.

– Ваших блатных через конвейер не пропускали?

– Да нет... вроде. Зубы выбьют - и ладно.

– А у нашей 58-й статьи это самым страшным считалось. Когда не бьют, кормят даже, но спать не дают. Вообще. Только чуть закемаришь, вежливо пробуждают. Вежливо. И следователи конвейером меняются. Свеженькие. Ты вот скажи, Рваный, если бы у наших врагов народа только тело было, то на кой ему спать? Ведь и так сидишь - ни хрена не делаешь. Спать-то тогда зачем?

А то-то и оно, что во сне душа отдыхает и где-то, видно, чем-то питается.

Вот какой части тела это надо! Поэтому мучительнее было, когда пытку не тела, но вот этой самой души устраивали. При этом и следователи, и подследственные были уверены, что никакой души не бывает.

– Ты смотри, что суки делали! Спасибо тебе, Макаров! От всей души!

– За что, Рваный?

– Да так, в принципе, не за хер. Пригнись, сейчас бить буду... Работать, суки драные! Вкалывать будете, гниды, до полной победы социализма и разгрома фашисткой Германии! Давай, бывай, Макаров! Я тебя в следующий раз изнахратю, п..к!

* * *

И в одно паскудное утро, когда колонна, как всегда организованно, построилась почти без участия конвоя, зажав в средние ряды явно повеселевших пелагриков, Поройков, глядя на своего молодого лейтенанта с такими же тоскливыми, как у овчарок, глазами, решил наводить свой порядок во вверенном ему гарнизоне собственными силами.

В качестве суки он наметил себе молоденького чахотошного блатного, которого Рваный снял с кайла и поставил вместе с дистрофиками на заготовку смоляных факелов. Вид у парнишки был хорошо притертый зоной. Поройков мог бы побожиться, что и на свет-то он появился за колючкой, если бы не знал точно, что никакого Бога нет.

Убедившись, что Рваный выскочил на другую сторону откоса, где пара здоровых воронежских налетчиков понедельниками вколачивала костыли, Поройков решил колоть блатаря немедленно. К факельщику он подошел неожиданно сзади, молча сбил с ног и стал методично крушить прикладом верткому, как угорь, фраерочку ребра и зубы. Он отрезал ему путь, не давая откатиться в сторону от костра. На удивление, парень не выл, но, катаясь по стремительно розовевшему снегу, старался спасти даже не голову и живот, а только кисти рук. Поройков еще не вошел в настоящий раж, как произошли странные вещи, саму возможность которых он никогда не допускал даже во сне. Сзади на нем с мычанием бессильно повис немой доходяга, на лбу которого давно была нарисована местная прописка, а в левую ногу, разрывая валенок, вцепилась Пальма. Его Пальма. Мир стал опрокидываться в голове у Поройкова, в бессилии передернувшего затвор.

– Поройков! Прекратить!
– орал, размахивая руками, бегущий к ним лейтенант.

Да что же это? Они все с ума посходили? Блатной сумел-таки встать на ноги перед лейтенантом и, отплевываясь кровью в сторону, пытался даже лыбиться разбитым ртом. Он посмотрел Поройкову в глаза, и до старшины вдруг только теперь явственно докатился тревоживший его смысл восторженного ритма, которым дышало все вокруг него.

"Мы умрем!" - звонко стучали с откоса понедельники.

"Мы умрем!" - визгом отвечали им пилы из ближнего леса.

"Мы умрем!" - шептали, потрескивая смолой, факелы.

"Умрем! Умрем! Умрем!" - непрерывной очередью выводили топоры.

Поройков посмотрел в глаза лейтенанта, в которых ответом на все его размышления стояла та же спокойная мысль, вскинул винтовку на спину и, с ненавистью цыкнув на поджавшую хвост Пальму, пошел с обходом вдоль желтевшего свежей галькой откоса.

* * *

Через две недели, вновь не найдя ни в накладной, ни в нарах характерных небольших ящиков с желтыми наклейками Камской пуговичной фабрики имени Клары Цеткин, в которых конвой получал новый боезапас, Поройков даже не удивился собственному спокойствию. Внутри его головы просто сильнее застучал понедельниками тот ритм, с которым он дольше всех не мог смириться. Похоже, что и зэки, разгружавшие нары были обескуражены не меньше конвоя.