Архон
Шрифт:
У Мирани перехватило дыхание, пальцы стиснули чашку.
— Иногда. То есть… Я разговариваю с Богом. Иногда он отвечает… — Она помолчала, поеживаясь под пристальным взглядом Гермии, и в замешательстве закончила: — Я никогда не знаю, здесь он или нет, ответит или не ответит. Но я уверена — в Алексосе воплотился Бог.
— Да, отныне я тоже так считаю. — Гермия встала, выпрямилась в полный рост. — И хочу, чтобы ты предостерегла его.
У Мирани отчаянно забилось сердце.
— Предостерегла? О чем?
— Существует заговор с целью убить Архона. Аргелин не хочет, чтобы он вернулся.
Тишину нарушали только крики чаек за окном. Мирани с трудом подбирала слова. С губ сорвался лишь слабый шепот:
— Кому поручено его убить?
Эта мысль была невыносима. Не укладывалась в голове. Но в записке, которую послал Сетис, в слове «пожалуйста» сквозил страх.
— Писцу. Думаю, Аргелин взял в заложники его семью. — Гермия внимательно следила за Носительницей.
Мирани ошеломленно покачала головой.
— Даже… Он бы не…
— Пошли в ход и другие посулы. Ему была обещана должность квестора.
Мирани подняла широко распахнутые глаза. Гермия кивнула.
— Видишь, теперь и тебе стало страшно, — сказала она.
Женщина в ужасе разинула рот.
Никто не шелохнулся, исполинская птица вспорхнула на насест и принялась сердито чистить перья под громадным крылом.
Алексос медленно поднял яйцо над головой. От его тяжести у мальчика дрожали руки. Птичья царица прикусила губу.
— Мальчишка! — прошипела она. — Осторожнее!
Шакал велел:
— Отходим к двери. Давай, Алексос. Принеси его сюда!
Шаг за шагом Алексос приближался к лестнице. Птичьи воины заволновались, ужас просвечивал даже сквозь маски, но никто из них не отваживался и пальцем шевельнуть.
— Вы свободны. — Женщина раскинула руки. — Уходите! Никто вас не задержит. Только положите Нерожденного.
— Еще рано. — Голос Шакала был настойчив. — Принеси его сюда, мальчик. Не спеши.
Алексос кивнул, его лицо было сосредоточенно. Пот катился по лбу, заливал глаза, Архон вытерся рукавом.
— Друг, — простонал Орфет. — Будь осторожен.
Мальчик уже спустился наполовину. Гнездо скрипело и пошатывалось, готовое рассыпаться. Птица внимательно следила за ним с насеста. Вдруг она развернула крылья и ринулась вниз — Сетис не успел и рта раскрыть.
Алексос поднял глаза, дернулся, увернулся. Нога соскользнула; он с криком вцепился в перила.
Яйцо выпало у него из рук.
Оцепенев от ужаса, люди смотрели, как оно падает. Медленно, страшно медленно пролетело оно по широкой дуге сквозь исчерченную солнечными полосами темноту зала и ударилось об пол. Трещина расколола не только скорлупу, она пролегла по костям и черепам каждого, кто видел это. Сетис скрипнул зубами. Тишину разорвал пронзительный крик женщины и оглушительный треск. По камням рассыпались осколки толстой скорлупы.
Никто не шелохнулся. Потом Алексос испустил крик мучительной боли, пронзивший Сетиса, подобно ножу. Юноша тотчас сорвался с места, перескочил через разбитое яйцо, вскарабкался к мальчику. Алексос побелел от ужаса.
— Я его убил, — прошептал он.
Сетис подхватил его на руки.
— Не бойся. Ты не виноват.
На полу валялись обломки яичной скорлупы, острые и иззубренные. Изнутри сочилась бесцветная жижа, торчало мокрое жилистое крыло. Сетис отнес Алексоса подальше и брезгливо отвернулся. Потом его взгляд зацепился за нечто удивительное.
— Смотри!
Но Алексос громко рыдал.
Сетис так и подскочил, склонился над разбитым яйцом. Не обращая внимания на копье, нацеленное в шею, он осторожно поднял блестящий шарик, лежавший среди обломков скорлупы. В его пальцах блеснула звезда, голубая, как сапфир.
— Вторая звезда! — Стражники крепко держали Шакала, прижимая его к стене. На лице вора было написано изумление. — Она была в яйце?
— Убейте их! — сиплый голос женщины дрожал от горя. — Убейте сейчас же!
— Нет! Погодите!
Алексос обернулся, по лицу его струились слезы. Он набрал побольше воздуха и заговорил:
— Это я виноват, а не они. Если кто-то и должен умереть, то только я.
У Сетиса отчаянно заколотилось сердце. Мелькнула предательская мысль: «Если его прикончат они, то не придется мне», — но в следующий миг его охватила ненависть к самому себе, жгучая, как пламя. Он обернулся к мальчику:
— Ерунда! Сделай что-нибудь. Ты же Бог! Ты ведаешь всем, что происходит на земле, тебе подвластны жизнь и смерть. Покажи им, кто ты такой.
— Он прав. — Орфет покосился на женщину. — Докажи ей, что такое настоящий Бог.
Алексос поглядел на них, и его лицо озарилось светом надежды.
— А можно?
Он поглядел на разбитое яйцо, потом на птицу. Она сидела неподвижно, устремив на него немигающие глаза, как будто считала его хоть и жалкой, но законной добычей.
— Прости, — искренне сказал он. — Я этого не хотел. Я сделаю всё, что смогу, но есть на свете вещи, которых не исправить, мгновения, которых не вернуть.
Птица хрипло, пронзительно закричала. Алексос опустился на колени среди обломков яйца и посмотрел на женщину.
— Если у меня получится, ты нас отпустишь?
— Кто ты такой? — сдавленно прошептала она.
Он не ответил. Только опустил хрупкую ладонь в мутноватую жижу и осторожно погладил вывихнутое крыло нерожденного птенца. Уголком глаза Сетис заметил, как тревожно подался вперед Шакал. Орфет терпеливо ждал, еле заметно улыбаясь.
«Оживи. Родись заново, тот, кто не был рожден. Боги всегда появляются на свет диковинными, невозможными путями».
Дернулось перо. Или его коснулся ветерок?