Апшерон
Шрифт:
– Знаешь, дорогая, - сказала она, - я люблю и достоинства и недостатки Кудрата. И даже если верны твои предположения, я уверена, что Кудрат не променяет меня на другую женщину.
Подруга Лалэ ехидно рассмеялась над этой странной логикой:
– Тогда, или ты его не любишь, или же сама...
Лалэ резко оборвала подругу на полуслове и, не прощаясь, ушла..
И вот теперь она стоит перед мужем. Оба молча глядят друг на друга, о чем-то задумались.
Первой нарушила молчание Лалэ:
– Кудрат, скажи секретарше, чтобы подали стакан чаю.
– Что же ты стоишь?
– в свою очередь отозвался Кудрат.:
"Без тебя мне трудно, Кудрат. Но, как видно, тебя не особенно удручает, что целую неделю мы не виделись", - думала Лалэ.
"Нет, моя дорогая, - как бы угадывая ее опасения, мысленно отвечал ей Кудрат.
– Если бы я не чувствовал всегда твоего присутствия, на каждом шагу спотыкался бы".
– Где же твоя секретарша?
– Я отпустил ее пообедать.
Глаза Лалэ выдавали усталость. Тени под глазами, и поблекшие щеки жены говорили Кудрату, что жена за эти дни работала не меньше его.
– Ты устала, Лалэ?
– Нет, я провела ночь дома.
– Значит, плохо спала.
– Да, не спалось... Звонила тебе. Сказали, что ты уехал на морскую буровую. Не опасно сейчас ночью на море?
– Теперь ночи лунные. Да и море было довольно спокойным.
Кудрат ни словом не упомянул о шторме, разыгравшемся под утро, когда он возвращался на берег. У тебя нет чайника?
– Сейчас...
– Кудрат вышел в другую комнату и вернулся с электрическим чайником.
– Сколько дней ты не пил чая?
– Пил сегодня утром...
Заметив слой пыли на чайнике, Лалэ улыбнулась и начала развертывать пакет, который принесла с собой. Казалось, Кудрат его еще не заметил.
– Ты откуда сейчас?
– спросил он, косясь на салфетку, которая легла вдруг на угол стола.
– Из дому.
– А это к чему, дорогая? Я не голоден.
– До того дня, когда ты выведешь трест из прорыва, разреши уж мне поухаживать за тобой. Буду заезжать к тебе каждый день.
Не будь Кудрат в учреждении, он сжал бы Лалэ в объятиях, крепко поцеловал бы и сказал: "Я горжусь, что у меня такая жена!"
На террасе раздались шаги, и Кудрат оглянулся:
– Товарищ Самедов?
– Да, это я, товарищ Исмаил-заде. Хотел доложить о скважине.
– Входи, входи!
– крикнул Кудрат.
– Скважина тысяча девяносто работает, - отрапортовал Самедов.
– Можете посмотреть в окно.
Кудрат не стал смотреть.
– Проходи к столу, присаживайся, - пригласил он, - Будь гостем.
Самедов поблагодарил и отказался. Затем четко повернулся на каблуках и вышел.
– Не парень, а золото!
– сказал Кудрат.
– Да и вообще тут люди не плохие. Жаль вот только, что ощущается нехватка рабочих рук. Но об этом я не заикнусь нигде. Трест выйдет из прорыва, дорогая. Я добьюсь этого, чего бы это мне ни стоило!
Лалэ была довольна: Кудрат ел с аппетитом и терпеливо ждал, пока закипит, чайник.
6
После просмотра фильма "Аршин мал алан" зрители расходились из Дворца культуры, напевая песенку Вели и Телли.
Таир любил музыку, знал немало песен и старых, и новых, из кинофильмов. Но сегодня его не волновал фильм, который он уже видел раньше, не заражало и веселье молодежи, выходившей из кинозала. Как только исчез на экране последний кадр, мысли Таира снова вернулись к тому самому важному, что ожидало его впереди: удастся ли показать себя на работе, остаться в Баку?... В памяти всплыли события и картины этого первого городского дня: беседа с управляющим трестом Исмаил-заде, который так охотно принял его, неопытного деревенского парня, работать и учиться на промысле, поздравления новых друзей в маленькой комнатке молодежного общежития, вторая встреча с Лятифой у входа в кинозал, когда она всем четверым вручила билеты, а на него, Таира, взглянула каким-то особенным взглядом... Таир почти не слушал, о чем говорили шагавшие рядом с ним Джамиль, Самандар и Биландар.
– Это что!
– говорил Джамиль, расхваливая Баку и кое-что явно преувеличивая.
– Здесь у нас, что ни день, какое-нибудь развлечение. Стоит тебе пробыть здесь день - другой, как и думать забудешь о своей деревне.
Новый мир, раскрывшийся перед Таиром, все больше захватывал его. Юноша постепенно привыкал к городскому шуму и головокружительной быстроте уличного движения.
Джамиль объяснял молчаливую задумчивость Таира по-своему и, решив, что приятель тоскует по деревне, говорил безумолку:
– Сказать по правде, в деревне я не знал, куда деваться от скуки. Тишина такая, что в ушах звенит... Послушай, Таир, ты уж не тоскуешь ли по деревне?
Они подходили к трамвайной остановке. Улица была полна народу. Свет больших уличных фонарей отражался на ровной глади асфальта.
Все взглянули на Таира, ожидая, что он ответит. Но Таир только загадочно улыбался и почему-то не торопился с ответом.
– Ну как, друг?
– не вытерпев, спросил Самандар.
– Конечно, - ответил Таир, указывая на многолюдную и шумную, казавшуюся бесконечной улицу, - какое же может быть сравнение? Да на одной этой улице людей в десять раз больше, чем во всей нашей деревне.
– А посмотрел бы ты, сколько тут бывает народу в большие праздники!
В это время в стороне послышались переливчатые звуки баяна, и ожидавшая трамвая рабочая молодежь, раздавшись в круг, начала хлопать в ладоши в такт музыке. На середину круга выскочил русский парень и лихо пустился в пляс, хлопая руками по коленям и выбивая ногами барабанную дробь чечотки. Русый чуб его бился над бровью, и он то и дело вскидывал голову, ни на секунду не замедляя ритма движений.
– Да это же ребята с четвертого промысла!
– воскликнул Самандар и, обращаясь к гармонисту, крикнул: