Чтение онлайн

– Какой кич, не правда ли? В стране, которая обескровлена войной, устраивать подобные обеды – это просто неприлично!

Он ловко подхватил вилкой кусок буженины из мясной тарелки.

– Но позвольте, – мягко возразил Михаил, который всегда стоял за справедливость. – Подобный обед диктуют правила этикета. Если бы обед получился скудным, пересудам конца бы не было – царя обвинили бы или в жадности, или, ещё того хуже, в том, что Россия совершенно разорена, раз у правителя нет возможности даже как следует накормить дипломатический корпус.

– Да, вы правы, – неожиданно легко согласился собеседник, – и заметьте, возможно, мы видим всю эту роскошь самодержавия в последний раз…

– В последний? – приподнял бровь Михаил.

– Ну да! – сосед по столу понизил голос. – Говорят, ещё несколько дней – и самодержавие в России прикажет долго жить… Царь будет свергнут и… Кто знает, удастся ли ему ещё закатить столь внушительный обед… По-моему, вряд ли.

Михаил пожал плечами. Это предположение нисколько не удивило его. Слухи о свержении царя витали в воздухе, об этом говорили все и всюду. Даже, кажется, многих удивлял тот факт, что царь до сих пор царствует, да ещё и устраивает подобные обеды. Однако Михаил решил заступиться за этого человека, сидевшего в нескольких шагах от него и глядевшего на всех ласковым и внимательным взглядом.

– Вы знаете, в быту Государь, напротив, проявляет скромность и даже, можно сказать, аскетизм. А царским дочерям за войну не сшили ни одного платья. Не знаю, как в Комитеты, но в госпиталь они носят штопанные платья. Штопанные! Царские дочери!

– Искусно созданный миф.

– Отчего же? Обратите внимание – Анастасии Николаевне платье явно мало и коротковато, видно, что она из него выросла. А наследник, говорят, донашивает ночные рубашки за сёстрами.

– Меня этими баснями не растрогаешь, – возразил собеседник Михаила и, подозрительно взглянув на него, спросил:

– Вы сторонник монархии?

– Ой, умоляю вас… Я вообще всего несколько дней в России – вернулся из Швейцарии, куда ездил с заданием… – и он многозначительно посмотрел на своего соседа. Тот понимающе кивнул. А Михаил тут же упрекнул себя – зачем было говорить об этом мало знакомому собеседнику? Похвастать захотел? Что ещё за тщеславие!

Перед подачей десерта образовалась пауза – гости поднялись из-за стола и разбрелись по залам.

Михаил вышел покурить на террасу и услышал обрывки разговора на английском языке:

– Переворот намечен на конец февраля…

– Главное, успеть до весны…

– Бедный Николай, сам-то он понимает, что его игра закончена?

– Ну не дурак же он…

– Однако, какое хладнокровие…

– Позвольте, что же ему остаётся делать? Он – в западне…

– Да, он попал в ловушку. Он может дёргаться сколько хочет – вправо, влево, всё бесполезно…

– Кажется, он и не дёргается.

– Да, знаете ли, этот русский фатализм…

– Не фатализм, а это их ортодоксальное христианство – быть спокойным, потому что всё – от Бога.

– Да, всё – к лучшему. Такая у них пословица.

– Именно! Какое смирение! Какая рабская покорность обстоятельствам!

– Вы правы, рабская психология.

– Больше того, я вам скажу, у них считается грехом быть недовольным своей участью!

– Я же говорю – рабы.

– Всё так. Но, учитывая их рабскую психологию, покорность обстоятельствам, фатализм, разве можно предположить, что они могут быть способны на бунт, на резкие перемены своей судьбы?

– Историю делает не народ, а личности, не большинство, а меньшинство. В настоящее время перемены готовят для России – но не русские. А русский народ с покорностью примет то, что ему уготовило меньшинство. Безгласность овец перед стригущим.

Михаил застыл, глядя через стекло оранжереи в темноту. Папироса давно погасла в его пальцах. Приятно ли ему слышать подобный разговор англичан о соотечественниках? Да, в нём есть кровь избранного народа, благодаря чему он всегда чувствовал на себе печать избранности. Но есть в нём и кровь дремучего народа, народа-раба, о котором сейчас хладнокровно рассуждают не известные ему иноземцы… «Во мне кровь многих народов. Я – гражданин мира, – наконец дал себе определение Михаил. – Я – за свободу, за то, чтобы исчезли всякие условности, всякие границы и ограничения, я – за свободу совести, за свободу передвижения, за свободу чувств… Даже за свободу в выборе между жизнью и смертью. А всякий запрет – мне претит. Мне претит несвобода в чувствах, в браке между мужчиной и женщиной, претит несвобода в сословиях, претит, когда одному можно всё, а другому – ничего. Мне претит, когда есть Его Величество царь… Его Величество человек – вот это идеал для меня! Не царь, не Бог над человеком, а человек – сам себе царь, сам себе Бог! И когда я сам вижу, что мой народ – раб, мне претит такой народ… Или переродись и стань свободным, или сгинь!» Решив так, Михаил удовлетворённо усмехнулся, зажёг потухшую папиросу и закурил.

– Джимми! – услышал он высокий девичий голосок. – Ой! – выбежавшая на террасу девочка увидела в полумраке его силуэт, остановилась на миг и тут же направилась к нему стремительной походкой. Когда она подошла ближе, Михаил узнал в ней младшую княжну, Анастасию.

– Вы не видели здесь Джимми? Ну, собачку?

– Нет, ваше высочество, – галантно поклонившись, ответил Михаил.

– Ах, да где же он? – девочка с досадой топнула ножкой.

– Я несу свет! – раздался приятный глубокий голос и на террасе появилась Мария, прикрывая рукой дрожащий огонёк свечи в высоком серебряном канделябре с цветочным орнаментом. Её светлая фигура – в белом платье, с пепельно-белокурыми волосами, настолько внезапно материализовалась из темноты, что Михаил невольно застыл, поражённый её видом. Увидев незнакомца, она приостановилась, вглядываясь в него.

– Добрый вечер, ваше высочество, – поприветствовал её Михаил, поклонившись. – Рад представиться, князь Михаил Иннокентьевич Ковалевский.

Мария кивнула ему головой, расплывшись в такой заразительной улыбке, что он тоже невольно заулыбался.

– А мы ищем её собачку, – пояснила Мария. – Идём, – обратилась она к сестре, – здесь его нет.

– Джимми! Где ты, дурашка? – крикнула Анастасия, вприпрыжку выбегая с террасы.

Мария ещё раз широко улыбнулась Михаилу и последовала за сестрой. А он так и остался в состоянии какого-то странного очарования.

– Я несу свет… – задумчиво повторил он. И сердце отчего-то сжалось, от жалости ли, или от сочувствия, или от других чувств.

– Эта девушка могла бы быть моей дочерью, она так молода, совершенное дитя… – зачем-то сказал он себе и вдруг вспомнил о другой девушке.

– Завтра приезжает Лили! И привезёт, надеюсь, что привезёт, что ей удастся…

Михаил бросил давно потухшую папиросу и вернулся к гостям.