Антиглянец
Шрифт:
– Какую правду, что я сижу в тюрьме?!
– Алена Валерьевна, мы предпринимаем все усилия, чтобы вопрос был решен в кратчайшие сроки, у господина Канторовича серьезная международная репутация, Консульство российское работает… Но сейчас очень неудачный момент, учитывая известный инцидент в Куршевеле. МВД Франции очень ожесточено против русских. Я говорил Александру Борисовичу, что момент очень неудачный. Поэтому я бы рекомендовал проинформировать ваших родственников о реальном положении дел…
– Нет. Давайте активизируем версию с билетами, – буду врать до победного.
– Ваше решение. У вас еще есть ко мне вопросы?
– Так меня… осудят или?.. Или что?
– Я юрист и не люблю предположений. До ознакомления с делом не хочу давать прогнозы. А вы сейчас спите и не думайте ни о чем. Да, и еще – Александр Борисович просил вам передать, что он очень сожалеет о том, что испортил вам поездку. И благодарит вас за помощь. Он сказал, что единственный плюс, что это потом пригодится лучшей журналистке Москвы для книги… Вы книгу пишете?
– Пока нет.
– Он сказал – записывайте или запоминайте…
Толстой, наследник великой русской лит-ры, откланялся, унося с собой номер телефона моих родителей.
Я прокручивала в голове полученные сведения. Мысли гуляли по траектории маятника – от сцены с судом до счастливого избавления. Еще я думала о том, что сказал граф Толстой напоследок. Привет от подельника – так это называется? Мне стало теплее от этих слов, которые донеслись до меня через стены и железные решетки, я представляла, как он сидит там на такой же точно койке, смотрит в окно и думает… А вот не надо было отмечать сорок лет, говорят же – плохая примета!
Двери темницы отворились через пять часов. Сначала принесли туфли и телефон. Потом меня вывели в коридор, и я увидела его.
– Алена… Ты жива?
– А ты?
Всклокоченная голова, помятые рэпперские штаны. Если бы я не знала, кто он, приняла бы его за арабского нелегала. И глаза немного другие – исчезла жесткость, уступив место… даже не знаю… какой-то робости, что ли?
Он сидел на лавочке. В наручниках. Рядом с ним – здоровенный детина восточноевропейского пролетарского вида. Лавка напротив была занята несколькими арестантами. Да тут у них конвейер!
Меня посадили на свободное место рядом с Сашей. Полицейский открыл ключом замок наручников и пристегнул меня к нему. Странная смесь чувств – ужас от несвободы и унижения и ощущение привязанности, соединения, железного союза. Мне, пожалуй, нравилось, что меня пристегнули к нему. Наручники были холодными… Мы так и сидели, скованные одной цепью.
– Ну что, понимаешь теперь, что значит связаться с олигархом? – сказал он, поднимая руку вверх и потянув за собой мою.
– Вижу.
– Союз меча и орала. Это же вериги, кандалы. Вот так, да? Приковала меня к себе?
– Кто кого еще! Слушай, а что теперь будет – суд, тюрьма, Сибирь?
Надо было сказать что-то проникновенное. Но в голову ничего не лезло. Было уже весело, на проникновенное не тянуло.
– Ага, суд, тюрьма, Антиб.
– Я серьезно. Зачем нас вызвали? Опять допрос? – Я была рада, сама не зная чему. Да вот ему, например. Как мало мне теперь надо.
Полицейский, карауливший нас, почему-то не препятствовал нашему разговору.
– Думаю, что решили все. Иначе до утра бы с тобой чалились. На шконке.
– Ага, у параши.
– Госпожа Борисова, да вы, голубушка, не сидели ли? У вас блатные выражения!
– Уже сижу, вместе с вами между прочим! По делу Канторовича прохожу.
– Типун тебе… В Москву приедем, я тебя на радио «Шансон» устрою, будешь делать передачу про застенки мирового империализма. Отсидка в районе Лазурного Берега. Как я сидела в Ницце – представляешь, рейтинг какой будет? Будут тебе в прямой эфир звонить: приезжайте к нам на Колыму, рудники золотые посмотрите, тату вам сделаем… Кстати, у нас там есть рудники, у «Интер-Инвеста», – он смеялся, почти как раньше, только глаза были серьезные.
– Нет, уж лучше вы к нам…
Нас подняли со скамейки и завели в кабинет, в котором утром проводили очную ставку. Как быстро я насобачилась в уголовной лексике – удивительное дело.
В кабинете нас ждали адвокат, гражданин начальник Лаваль и еще несколько человек.
Мы так и вошли – гуськом, в цепях.
Толстой что-то сказал Лавалю – конвоир поковырял в замке, и цепь распалась. Мы потирали запястья.
Лаваль что-то зачитал по бумажке.
Толстой перевел:
– Господин Канторович Александр Борисович, имеющий статус свидетеля-ассистента по делу о совершении ДТП с автомобилем Bentley Continental GTC, произошедшем в 4.40 утра в департаменте Приморские Альпы, регион Лазурный Берег… освобождается под залог… и обязуется принимать участие в следственных мероприятиях, направленных на установление причин и обстоятельств инцидента, оставаясь во Франции до особого решения органов юстиции…
Из сложных предложений и формулировок ясно было, что его выпускают. А меня?
– Борисова Алена Валерьевна освобождается… и обязуется принимать участие в мероприятиях, направленных на расследование инцидента по запросу органов юстиции и прибыть в случае необходимости… Органы дознания не препятствуют выезду мадемуазель Борисовой на родину…
Свободна! Свободна!
Подписав какие-то бумаги – целый ворох, – мы вышли из кабинета. Стояли в коридоре и медлили. Я и он. Из ступора нас вывел Толстой:
– Александр Борисович, Алена, проходите. Все, можно…
Мы вышли на улицу. Было уже совсем темно и тихо. Возле конторы стояло несколько полицейских машин. И поодаль – его «Ауди».
– Поздравляю, господа. Александр Борисович, Алена, – Толстой пожимал нам руки. – Для госпожи Борисовой, надеюсь, все закончилось. Может быть, будет еще вызов – но думаю, такое развитие ситуации маловероятно. Александр Борисович, с вами есть еще продолжение…
– Я знаю, – сказал Саша.
– Я бы хотел сейчас обсудить. Не дольше десяти минут, подробнее мы завтра сможем обсудить… С вами, голубушка, надеюсь, увидимся по другому поводу когда-нибудь. Очень мужественная девушка, Александр Борисович. Великолепно держалась. Такое самообладание! Formidable!