Анка
Шрифт:
— Пора, — и пошел к подчалку.
Павел наскоро поцеловал бабку, украдкой взглянул на Анку и широко зашагал вслед за отцом. Он был в новых высоких сапогах с отворотами. Широкий красный пояс пятью накрутами обхватывал его стан. Прыгнув в подчалок, Павел снял широкую шляпу, помахал в сторону берега, улыбнулся. Над головой Анки затрепетала красная косынка. Тимофей высадил сына на меньший баркас и причалил к «Черному ворону».
Панюхай щурился на море, ворчал:
— Людям разгул да воля, а тебе каторга на берегу. Уважил человек ниткой, так нет же, поганка, отнесла.
Анка улыбнулась, обняла отца за плечи, намереваясь утешить его, но Кострюков толкнул ее в бок, заторопил:
— Удержи его. Не пущай. И себя и баркас погубит… Скорей, а то отчалит…
На берегу, возле подчалка, раскачивался на нетвердых ногах пьяный рыбак. Возле него всхлипывала жена, тянула за полу:
— Да куда же ты?.. Погоди… Грех может случиться…
Рыбак мотал головой, ронял картуз.
— Ни-и-икакого греха… Ни-и-икак…
Задрал к небу голову, запел:
— Ты, баркас-с-сишка, Натянутый парус… Вези туда-а нас, Где ры-и-бий ярус…Потеряв равновесие, пошатнулся, упал спиной на руки жены. Потом, сделав усилие, рванулся вперед, заковылял к подчалку, споткнулся. Анка подхватила его.
— Назад. Домой ступай.
Рыбак выкатил глаза, зубами заскрипел.
— Баба! — взревел он. — Уйди! — Крепко выругался, ткнул Анку кулаком в грудь и, пятясь, повалился в воду.
Товарищи вытащили его за ноги и, бросив в подчалок, отъехали от берега. Он покрутил головой, отфыркнулся и опять хрипло затянул:
— Ты баркас-с-си-шка, Распу-у-щены гиты — Вези туда-а-а нас, Где сетки поги и-и-бли…Кострюков сошел вниз.
— Стой! Велю всем на берег возвернуться на поверку. Пьяных не пущу. Не пущу!
Вскипел Тимофей. Загреб в рот бороду, не разжует никак, стал на корму, поднял руки, вращая вокруг глазами:
— Братцы!..
Рыбаки смолкли. Настороженно притих берег.
— Где мы? На берегу или на воде?
— На воде-э-э-э!
— Кто ваш ловецкий атаман?
— Ты-и-и-и!
— Кому вы должны повиноваться?
— Тебе, Тимофей Николаич!
— Ставь паруса! — приказал Тимофей, снимая с головы картуз.
Глухо заскрипела рея, взметнула просмоленный парус. Судорожно затрепетал у носовой части кливер, выпукло вздулся и замер. Качнувшись, «Черный ворон» круто лег на бок. Его подхватили волны, увлекая вдаль.
— С богом! — перекрестился Тимофей, стоя у руля.
Вслед «Черному ворону» дружно замахали крыльями парусов остальные баркасы.
Кострюков сердито посмотрел на Анку.
— Что же ты глядела? — упрекнул он ее и пошел наверх.
Навстречу ему бежала в сапогах и брюках Дарья. Она сунула под платок выбившиеся волосы, тревожно проговорила:
— Что теперь делать? Григорий опять натрескался. Не добудишься его.
Кострюков обвернулся и только теперь заметил одиноко дремавший у берега баркас Васильева. Усмехнулся невесело, покачал головой:
— Опять…
— Я одна пойду в море, — решительно сказала Дарья.
— Погоди, — остановила Анка. — Отец! Поезжай с Дарьей. Григорий заболел.
Панюхай повел носом:
— Не желаю на чужом. Мы к своему привыкшие.
На берегу топтался, с сумкой на спине, отставший сухопайщик. Он дымил глиняной трубкой и с досадой поглядывал вслед уходившим в море баркасам.
— Отстал, что ли? — окликнул его Кострюков.
— Малость задержался, и вот… Теперь Тимофей Николаич в обиде будет на меня.
— Желаешь в море?
— Да как же не желать…
— Езжай с Дарьей. Свою долю получишь сполна.
Сухопайщик, обрадовавшись, прыгнул в подчалок…
…Проснувшись, Григорий окликнул Дарью. Вышел во двор, заглянул в сарай. Ни Дарьи, ни сеток. До крови прикусил губу, бросился к берегу. В конце улицы, на повороте, столкнулся с Кострюковым. Скользнул растерянным взглядом по сторонам, сгорбился и стыдливо опустил голову.
— Поздно… Не догонишь… — холодно бросил на ходу Кострюков.
Григорий поднял глаза. Последний луч солнца упал на воду, и его захлестнуло волной. Баркасы уплывали к синеющему горизонту.
Плотные весенние сумерки мягко ложились на воду.
Щекотной свежестью струился с востока Грега, будоражил море. Волны шумно табунились вокруг баркаса, звонко шлепались о борта.
Дарья налегала на румпелек, выпрямляла баркас. Оборачиваясь, подолгу смотрела тоскующими глазами на бледные огоньки хутора, мерцавшие вдали.
«Сгубился человек. Дурной болезнью захворал…» Перед глазами маятником качается мокрое, с перекошенным слюнявым ртом лицо Григория, от которого несет хмельным перегаром. Она чувствует тошнотворный запах водки, содрогается. Полынной горечью сушит сердце обида, подкатывает к горлу. «Всегда были вместе… Теперь одна… Зачем же так?» Она опять оборачивается, щуря полные слез глаза. Пьяно качаются едва видимые огоньки, тонут в густеющей сумеречи.
Дарья вздохнула. «Что поделаешь… Придется самой», и к сухопайщику:
— Засвети фонарь. Смерклось.
— Погоди! — отозвался он, роясь в сумке и звеня посудой. — Ветерок свежает, продрог малость.
Дарья насторожилась.
— Ты что делаешь?
— Греюсь, — спокойно ответил сухопайщик.
Бросив руль, метнулась к нему:
— Не смей пить водку!
— Чего боишься? — Он отстранил ее. — Рыбачкой прозываешься, а порядка не знаешь. Наш брат и до ветру с водочкой ходит, а как же в море без нее обойтись? Эх, ты… — и потянул из горлышка.
Дарья вырвала литровку, швырнула в море.