Чтение онлайн

Где же здесь «жертва»? В чем заключался «удар ниже пояса»?..

Нина Борисовна Кулагина, дочь Бориса Павловича, вспоминала: «Незадолго до папиной кончины нам позвонил Тарасов. Он хорошо говорил об отце, по-доброму. Чувствовалось, что ему хотелось сбросить груз былых обид». Человеческие и профессиональные достоинства Кулагина Тарасов ценил всегда.

Истории с отстранением Тарасова от работы с ЦСКА в 1960 году и с его уходом в «академический отпуск» десять лет спустя с наглядностью свидетельствуют о важнейшем моменте, связанном с жизнедеятельностью команд. Советские спортсмены готовы с предельной серьезностью и полной самоотдачей относиться к тренировочным занятиям и матчам, только находясь под рукой «диктатора» — не важно в данном случае, «бархатного» или «колюче-проволочного». И не только о Тарасове речь, рядом с ним можно поставить Константина Бескова, Валерия Лобановского, Александра Гомельского, Николая Карполя, Вячеслава Платонова. Когда преемники этих «диктаторов» (в случае с Тарасовым Виноградов и Бабич в начале 60-х и Кулагин в 70-м) резко ослабляли вожжи, команды попросту терялись. Ни к чему хорошему такой популизм не приводил. После «либералов», стремившихся понравиться хоккеистам и напрасно убеждавших их в том, что и без закручивания гаек можно добиваться успехов, команду Тарасову приходилось собирать по кусочкам. Словом, как говорил Тарасов выдающемуся биатлонисту XX века Александру Тихонову: «Поверь, Саша, без кнута в России нельзя. Ни в спорте, ни в жизни».

В воспитательных целях Тарасов, называвший свой нрав «крутым», мог посадить в запас — и сажал — любого хоккеиста, независимо от его титулов и положения в команде. «Его требования, — говорил Рагулин, — были просты, но жестки. И выполнять их следовало неукоснительно». «Тут ведь что нужно понять? — объяснял Рагулин свое видение Тарасова. — Он каким делом занимался? Тренерским… А в тренерстве, да еще в хоккейном, нельзя быть средненькой, всем приятной фигурой. Такие люди всегда дело губили. А Тарасов был первым и главным из тех, кто сделал и поднял наш хоккей. И полюсы в его характере, крайности, по-моему, тоже говорят о мощи этой фигуры… Он опережал время, а потому и был велик».

«Тарасов не любил людей», — утверждал защитник ЦСКА и сборной Эдуард Иванов, чемпион страны, мира и Олимпийских игр, крепко обиженный на Тарасова за то, что тренер слишком рано, по мнению хоккеиста, поставил на нем крест. Но есть и противоположное мнение. «Тарасов любил игроков», — говорит врач Олег Белаковский, много лет проработавший с Тарасовым бок о бок. А Александр Гусев называет Тарасова «крутым, но отходчивым». И — великим психологом.

Александр Комаров, приехавший в ЦДКА из Хабаровска вслед за Николаем Сологубовым («Приехал парень, — говорил Тарасов Чернышеву, — толковый, хитрый, а шайбу держать не может, под крюком проходит…»), тренируясь у Тарасова, попал в сборную и стал в ее составе в 1954 году чемпионом мира. Он называет Тарасова «деспотом». С оговоркой: «Но над человеком не издевался. У кого среднего образования не было — тех учиться отправлял, сам к директору школы ходил, договаривался. Вечером автобус за нами приходил — и учиться… И наказывал только нерадивых. Выпивох».

Один из таких «выпивох», Виктор Полупанов, за которого Тарасов боролся изо всех сил, но которого так и не смог в итоге победить, говорил, что «такого тренера, как Тарасов, не встречал. Работать с Анатолием Владимировичем было тяжело, не каждый выдерживал. Тренировки были ну просто каторжные. Но признать надо неоспоримо: Тарасов был уникальный тренер… Он мог дать дельный совет, мог вызвать один на один для нелицеприятного, а то и просто отеческого разговора, к нему можно было самому прийти в любое время дня и ночи».

При Кулагине Полупанов проштрафился и был отлучен от трех матчей. В первый же день после возвращения Тарасов сказал Полупанову, что в неудачах команды — немалая доля его вины. Тот заверил тренера, что подобное больше не повторится. Тарасову показалось, что Виктор и вправду изменился в лучшую сторону. «Усилил игру, — писал Тарасов, — успевал атаковать, успевал вернуться назад, на помощь защитникам, восстановил взаимопонимание со своими постоянными партнерами — Фирсовым и Викуловым. Тройка снова в этом составе попала в сборную».

Однако в дни известинского турнира Полупанов снова сорвался. Вместе с защитником «Динамо» Валерием Васильевым его вывели из состава сборной. Полупанов не поехал в чехословацко-финское турне, а потом Тарасов и Чернышев не взяли его на чемпионат мира-71. Не взял его Тарасов и в Швецию, куда ЦСКА отправился на предновогодний «Полярный кубок». В Москве хоккеист тренировался с молодежью, но усердием в работе не отличался. Когда Тарасов поставил его на кубковый матч с «Локомотивом», Полупанов игру откровенно провалил.

Упрямый Тарасов, не желавший смириться с тем, что вот-вот потеряет способного игрока, составил для Полупанова подробнейший конспект занятий на три дня. «Мы договорились, что тренироваться он будет дважды в день, — вспоминал Тарасов. — Но Виктор опять обманул команду».

Очередное нарушение, гауптвахта, суд партнеров по команде и веский вердикт ветеранов, которые в таких ситуациях обычно защищали перед тренером провинившегося». Полупанову было сказано, что он больше не нужен партнерам, что на него нельзя положиться и что уровень ненадежности пересек все мыслимые и немыслимые границы…

«…Да, — отмечала Нина Григорьевна, — характер у Анатолия Владимировича был тяжелый, но этот же характер он на дело употреблял». Фирсов всегда ставил Тарасова в пример как человека. Великий хоккеист называл своего учителя «диктатором», который был «строг, подчас даже жесток», но который при этом был «фантастически предан хоккею и ради достижения поставленной цели не жалел ни себя, ни других». Даже когда хоккеисты выигрывали чемпионаты страны, мира и Олимпийские игры, Тарасов продолжал держать их в ежовых рукавицах. «А иначе, — говорил Фирсов, — и не выигрывали бы».

Когда Тарасов делал игрокам замечания, они порой считали, что он придирается. Но когда некоторые из них сами стали тренерами, они поняли: его требовательность связана только с профессиональным отношением к делу. «Если бы Тарасов не требовал с игроков, — считает Борис Михайлов, — то не стал бы великим хоккейным тренером. Я бы даже не сказал, что он был жестоким. Нетерпимым! И в каких-то эпизодах это переходило в жестокость. Он не терпел, чтобы на тренировках человек полностью не отдавался. Но он и плохое не пропускал, и за хорошее всё время хвалил». Тарасов умел и прощать. Методу педагогическую и тренерскую он видел абсолютно неразделимой.

Рассказывая о Тарасове, Владимир Федотов говорил, что не понимает, «как в одном человеке уживались два несовместимых качества — жестокость и добродушие». Приступив к тренерской деятельности, автоматически включающей в себя понятие «жестокость» — по отношению к себе в первую очередь, к соперникам, к нарушающим режим и не желающим усердно работать спортсменам, — сам Федотов продолжал оставаться человеком добродушным, не способным на необходимую жесткость, — и, думается, во многом по этой причине не преуспел в профессии.