Чтение онлайн

Был сделал доклад в Белом доме. Президент США спросил:

– Почему они приехали не к нам?

Глава ЦРУ пожал пожилыми, хотя и крепкими плечами:

– Они хотят помочь России вернуться к статусу сверхдержавы, восстановить баланс сил как на земле, так и в космосе.

– Так кто же они? – В голосе президента США зазвучала нервозность.

– Они поддерживают порядок на земле.

– До сих пор я думал, что это наша прерогатива, – заметил президент США.

Под сенью ревности и зависти к России прошли эти переговоры. По команде из Белого дома Джон поехал в посольство Акимуд для знакомства.

– Девиз? – переспросил Посол Акимуд. – Наш девиз: мы – утки.

Джон улыбнулся:

– Немного напоминает русские ценности.

– В любом случае, мы сюда приехали не зря.

Посол смотрел на американского коллегу с интересом. Они с Марлин считались идеальной парой. Она во всем всегда помогала ему. У них трое сыновей. Уже взрослые. Марлин скоро станет бабушкой. Когда они поженились, это были самые счастливые люди на свете. Четырнадцать лет, с первого года после свадьбы, Марлин под предлогом любви к французскому искусству регулярно ездила в Париж, где у нее был регулярный финский любовник. Она страстно любила его. Она никому не признавалась в этой любви, но однажды, выпив в резиденции, она почему-то сказала об этом мне, а потом задумалась:

– Why?

– Конечно, нам понадобятся мученики, – сказал Посол. – Но ненадолго. Прошлый раз это заняло три века.

В этот раз, надеюсь, все будет быстрее.

– Зачем тебе мученики? – спросила Зяблик. – Неужели нельзя без них?

– Церковь строится на крови. Это надежный цемент.

– Ты послушай, что он говорит! – обратилась ко мне Зяблик. – Может, на этот раз создать религию на сперме?

– От спермы рождаются дети, а не религии, – отмахнулся от нее Посол.

– Да ну вас всех к черту! – возмутилась Зяблик. – Давайте лучше проедемся по России. Куроедов приглашает!

– А куда поедем? – спросил я.

– Я хочу в Эрмитаж, – сказал Посол. – Я люблю искусство.

– Эрмитаж – это еще не Россия, – сказала Зяблик. – Поедем в какой-нибудь старый русский город. Погрузимся с Послом в пьянство, – предложила мне Зяблик.

Мы взяли посольский «мерседес» и отправились. Мы даже картой не запаслись. Поехали куда глаза глядят. Ехали целый день. Ехали через дремучие леса. Ехали через поселки городского типа с отваливающимися балконами. Останавливались по дороге, чтобы съесть щей и выпить водки. Шел снег – мы ехали дальше. В гостинице мы сняли номер люкс старого советского образца.

Кто путешествовал по России, тот знает, о чем я говорю. Это две комнаты с тяжелыми занавесями и спертым воздухом, люстры с висюльками, ванная с мелким белым кафелем и дешевой сантехникой. Мыться под душем рискованно. То кипяток летит, то ледяная вода. Зяблик, тем не менее, приняла душ и вышла в халате. Я со своей любимой разместился в спальне; Акимуду достался раскладной диван в гостиной. Почему мы не взяли два номера, я не знаю. Мы сели за журнальный столик и стали пить виски.

Когда мы выпили три бутылки, ничем не закусывая, у меня все запрыгало перед глазами. Началось с того, что в комнате оказалась Катькина мать. Она стояла перед нами и совестилась. В одной руке у нее была скрипка, в другой – половая тряпка. Неожиданно она запустила скрипкой в окно, упала на колени и принялась мыть пол. В глазах у нее стояли крупные слезы.

– Если бы не я, она бы сейчас торговала помидорами на базаре в Керчи! – подняв голову, с гордым видом заявила она. – Не бей ее!

Катька резко сократилась в размерах, с подоконника соскочил ее отец в военных штанах и в белой майке. Он замахнулся на нее, и тут же в его руке появился ремень, которым он принялся пороть, но не Катьку, а ее сестру Лизавету, пинком под сраку отбросив ее на диван. Он порол ее с таким остервенением, что, казалось, запорет насмерть.

– Ничего, – говорил отец, – до двенадцати поживешь, в восемнадцать вылечим!

– У них слова никогда не имели никакого значения, – комментировала происходящее повзрослевшая Зяблик.

Мать завыла. Отца в мундире несли в Крыму хоронить. Прилетел какой-то родственник из КГБ, с красивой прической. На поминках сказал, что отца отравили, а написали – инсульт. Сослуживцы! Кто-то хотел занять его место. Майор! Ракетно-химические войска. Голова матери в номере люкс стала прозрачной, как аквариум. Вместо рыбок там были водоросли; они шевелились. В музыкальной школе она мыла пол. Зяблик с Лизаветой стояли в Мытищах перед пустым холодильником.

– Ты – посольский сынок, – бросила мне в лицо Катька, – а мы дрались из-за куска хлеба. У нас башка кружилась от голода. Но отец меня никогда не порол. Ее порол, а меня ни разу.

Так сформировались разные характеры. Сестры отошли от холодильника, так и не подравшись. В комнате, обвешенной хреновыми коврами, они замаршировали под музыку. Тетка лупила по клавишам расстроенного пиа нино.

– Я не понимаю, – сказал Акимуд. – Мещанское мировоззрение строится на недоверии. Между молотом буржуазии и наковальней рабочего класса. Нельзя забывать о своем долге брататься с мещанством!

Мелкие сестры задрали платья и без трусов гуляли по комнате. Тетка всполошилась. Музыка прекратилась.

– Мещанство обладает отрицательным мнением о человеке, неспа? – спросил Николай Иванович.

– Ну да, – сказал я.

– Отлично! Это ровно то, до чего интеллектуал-пис атель, разочарованный художник, доходит только в конце жизни. Такая встреча художника и обывателя восхищает меня как тонкая насмешка над человеком!

Мать принесла детские фотографии дочерей. Еще керченские. Лизавета с поджатыми губками. Сидела, майорская дочка, с чопорной мордой. Зато Катька с синими глазами на черно-белой фотографии ползла на коленях с фотогенической надеждой найти лучшую жизнь. Я был поражен ее осмысленной мимикой. Разница между сестрами была несомненной.

– Катька! – порадовался я.

Она шла по поселку. Зимний день. Пахло соснами. Она заметила за собой удивительное свойство: ее длинный, но красивый нос чуял все на далеком расстоянии, как у собаки. Она быстро стала второгодницей, и еще раз второгодницей, запела под гитару. Но уже стала есть бананы. Сверстники пили пиво и быстро-быстро трахались, не снимая штанов.

– Я могла быть запросто проституткой, – заметила Катька.

Мать с Лизаветой говорили на непонятном языке. Там, в языке, были волки, и куры, и косматые зяблики, и потом язык уходил в стон. Мать с Лизаветой водили мужиков. Катька сидела у себя на постели. На нее смотрела со шкафа кошка-копилка, а со стены – Че Гевара. Она сначала думала, что Че – это девушка. Ей снился сон, что она спит с этой девушкой, с Че, которая висит у нее на обоях, слева от кровати. Она трахает Че настоящим мужским членом и нюхает воздух кухни, пропахший бельем и тефтелями. Но когда ей сказали, что Че – мальчик, она все равно продолжала ночью его трахать. Днем снова появлялись волки и куры, они обрывались на полуслове и снова ползли, она решила спрятаться от них на крыше, но и там они доставали ее, и тогда она решила запеть и броситься вниз, вместе с Че. Наутро ее нарядили в чужое пальто – и в больницу.