Чтение онлайн

Мужчина понуро сидел на камне возле самого порта. Женщина стояла на другом конце площади. Они не могли различить черт друг друга, но сердца их были прозорливы. Кризи бросилась вперед, опьяненная гордостью и любовью.

— Ты сделал это! — вскричала она. — Ты сделал это!

— Да, — негромко отвечал Деметриос, — я повиновался тебе.

Она вспрыгнула к нему на колени, стиснула в объятиях и поцеловала.

— Я люблю тебя! Я люблю тебя! — шептала она, задыхаясь. — Никогда я не испытывала ничего подобного! Любовь переполняет меня! Боги! Я теперь знаю, что такое любовь! Ты видишь, любимый, я даю больше, чем обещала. Я, никогда никого не желавшая, и вообразить не могла, что изменюсь так быстро! Я думала продать тебе лишь свое тело, но теперь я отдаю тебе все, что имею, все, что есть во мне чистого, искреннего, страстного, душу мою отдаю тебе, а она девственна и нетронута. Слышишь, Деметриос? Пойдем со мною. Давай покинем этот город, уедем куда-нибудь, где не будет никого, кроме нас. Мы будем счастливей всех в мире! Никогда ни один любовник не совершал того, что сделал ты ради меня. Никогда ни одна женщина не любила так, как люблю тебя я. Боги, это невозможно! Я не могу говорить, я задыхаюсь от любви! Ты видишь, я плачу. Теперь я знаю, что такое слезы, — это излишек счастья... Но почему ты молчишь? Почему ничего не отвечаешь? Обними меня.

Деметриос осторожно пошевелил коленом, на котором устроилась Кризи, и заставил ее подняться. Встал сам, оправил одежды, вскинул на плечо полу тоги и тихо проговорил:

— Нет... Прощай.

И неторопливо направился прочь.

Кризи, ошеломленная, стояла с приоткрытым ртом и повисшими руками.

— Что? Что? Что ты сказал?..

— Я сказал: прощай, — произнес он, не повышая голоса.

— Значит, это не ты...

— Я. Я ведь обещал тебе.

— Тогда... я ничего не понимаю.

— Дорогая, мне безразлично, понимаешь ты или нет. Поломай свою хорошенькую головку над этой загадкою. Если все, что ты сейчас сказала мне, правда, твои размышления будут долгими. Прощай.

— Деметриос! Что я слышу? Да ты ли это? Объясни, заклинаю тебя, объясни, что произошло меж нами?!

— Тебе нужно сотни раз повторять одно и то же? Да, я похитил зеркало; да, я убил Туни, чтобы завладеть гребнем; да, я снял с шеи богини жемчуг. Я должен был уплатить этим за твое тело. Высоко же ты оценила себя! Но теперь ты потеряла для меня свою ценность, я больше ничего не прошу, давай расстанемся. Я даже восхищен, что ты напрочь не способна понять эту ситуацию, которая, однако, чрезвычайно проста.

— Оставь все это себе, все эти вещи! Разве я говорю о них? Разве я прошу их? Разве они мне нужны? Я хочу только тебя...

— Да, я знаю. Но... но беда в том, что я больше не хочу ничего. Для любви нужно желание двоих, и боюсь, у нас с тобою ничего не получится. Я пытаюсь объяснить, но ты все равно не поймешь. Прими все как оно есть, не пытайся понять непонятное, это не для тебя. Давай покончим с этим, иначе я могу сказать кое-что, не очень-то тебе приятное.

— Тебе наговорили на меня!

— Нет.

— Да! Я вижу! Тебе наговорили на меня, не отрицай! У меня есть враги, Деметриос. Не стоит их слушать. Клянусь богами, они лгут.

— Я их не знаю.

— Поверь мне, о, поверь, любимый! Какой смысл мне тебя обманывать, если я не хочу от тебя ничего, кроме тебя самого?

Деметриос заглянул в ее глаза.

— Слишком поздно. Я уже обладал тобою.

— Ты бредишь... Когда? Где?

— Нет, это правда. Я обладал тобою, а ты и не знала об этом! Все свои ласки ты уже расточила на меня — сама не ведая об этом. Сегодня ночью я уже был с тобою в той стране, куда ты хочешь меня увезти. О, да ты настоящая красавица, Кризи! Но... я вернулся из этой страны. Ничто и никто больше не заставит меня оказаться там вновь. Нельзя дважды быть счастливым одним и тем же счастьем. Я не хочу смешивать воспоминания. Наверное, ты ждешь благодарности? Но ведь я любил лишь твой призрак, поэтому тебя не имеет смысла благодарить.

Кризи схватилась за голову.

— Но это отвратительно! Отвратительно! И ты не стыдишься этого?

— Не спеши с выводами. Я сказал тебе, что видел сон; но уверена ли ты, что я спал? Я сказал тебе, что был счастлив с тобою, но уверена ли ты, что грубое физическое обладание тобою, которое, вообще говоря, не отличается от обладания другой женщиной, — уверена ли ты, что это счастье? Увы, и тебе незнакома прелесть тихой мелодии в любви, все вы предпочитаете оглушительную музыку... А вот образ твой — образ, Кризи! — настолько очаровал меня, что я предпочел тебя богине, и там, в том сне — или не сон то был? — я понял, что не ошибся. Поэтому я не позволю, чтобы реальность разочаровала меня.

— А я? Как быть мне? Что же делаешь ты со мною, которая все еще любит тебя, несмотря на все эти ужасные слова? Ты говоришь, что был счастлив со мною, — но ведь меня ты не осчастливил! Ты украл у меня это счастье, ничего не дав взамен. Ох, я с ума сойду от всего этого!

Деметриос помолчал немного, а потом произнес совсем другим голосом — не насмешливым, а трепетным, взволнованным, исполненным боли:

— Задумалась ли ты о том, что может статься со мною, когда, воспользовавшись внезапной страстью, помутившей мой рассудок, потребовала выполнить три твоих желания, которые могли закончиться для меня гибелью или позором?

— Если я все это затеяла, то лишь затем, чтобы уловить тебя в свои сети. Если бы я отдалась тебе сразу, ты сразу и бросил бы меня.

— Хорошо. Можешь быть довольна. Пусть ненадолго, но ты все ж уловила меня в сети того рабства, о котором мечтала. Мучайся же, ибо сегодня я свободен от него!

— Теперь я стала рабыней, о Деметриос!

— Неважно кто, но один из нас всегда раб — тот, кто любит другого. Рабство! Рабство! Вот истинное имя страсти! У вас в голове лишь одно: вашей слабостью сломить силу мужчины, чтобы ваша ничтожность управляла его разумом. То, чего вам хочется, едва начинают расти ваши груди, так это привязать мужчину к себе вашей подвязкой, наступить ему на голову вашей сандалией! Вы способны заставить мужчину забыть о его призвании, сломить его волю, унизить его, вы даже Геракла способны усадить за прялку. А если вы не в силах сломить мужчину, вы готовы обожать его кулак, избивающий вас, его уста, оскорбляющие вас. Вам нужно, чтобы или ноги ваши целовали, или насиловали вас. Тот, кто не рыдает, когда вы его покидаете, может вас хоть за волосы тащить обратно: ваша любовь возродится из слез, но единственное, что по-настоящему может унизить вас, так это невозможность ввергнуть мужчину в рабство, невозможность сделать его своей тряпкой или своим палачом, какая разница! Главное — своим!

— Убей меня, если хочешь, но люби меня!

Она так внезапно схватила его в свои объятия, что он не успел отвернуться и проговорил, едва не касаясь ее пылающих губ:

— Я презираю тебя. Прощай. — И сделал попытку оттолкнуть ее.

Но Кризи цеплялась за него, как дитя.

— Нет. Ты любишь меня. Твоя душа полна мною, но ты стыдишься, что уступил моей воле. Послушай, о любимый мой! Если только это мучает тебя, если ты хочешь лишь утишить гордость свою, то знай: я готова вернуть богине то, что ты взял у нее. Люби меня — и не будет такой жертвы, которую я не принесла бы тебе!

Деметриос взглянул на нее с интересом и, словно повторяя ту сцену на дамбе, спросил:

— Чем ты поклянешься?

— Афродитой, как и ты.

— Ты не веришь в Афродиту. Клянись Яхве Сабатом.

Галилеянка побледнела.

— Яхве не клянутся.

— Так ты отказываешься?

— Это ужасная клятва.

— Такая мне и нужна.

После минутного колебания она тихо проговорила:

— Хорошо. Я клянусь Яхве. Что я должна сделать, Деметриос?

Он молчал.

— Говорим же, любимый! — взмолилась Кризи. — Говори скорее. Мне страшно.