Чтение онлайн

Разве не так?

Лиза, не потребовав с Алены расписки или честного слова, сразу вручила ей задаток – три тысячи. Она чувствовала, что насчет этой девчонки беспокоиться нечего, она все сделает как надо. Беспокоиться надо было только насчет меня. Поэтому Лиза накатала по мою душу небольшое послание и вручила этот листок бумаги Алене, с тем, чтобы она мне его передала.

Вот это письмо:

Прочитав это письмо, я положил его рядом с собой на стол и стал говорить с Аленой, движения которой были мягкими и нежными, словно у молодого зверя. О чем мы беседовали? Я спрашивал ее, каким образом Лизе удалось уговорить ее приехать ко мне, но она отвечала, что пообещала Лизе не говорить мне об этом. Что ж, я не настаиваю, только полагаю, что нам не стоит с ней делать то, ради чего она сюда пришла. Почему? Ну, у меня тоже есть причины не раскрывать побуждающие меня к этому причины. Увидев мягко вспыхнувшую в глазах Алены тревогу, я уверил ее, что сам лично поговорю с Лизой и скажу, что все было.

Я спрашивал Алену о том, как она росла, кто ее отец и мать, любит ли она жизнь и чего вообще ждет от нее. Почувствовав, что я говорю искренне, она, похоже, поверила мне и устроилась в кресле поудобнее, заложив ногу на ногу, показывая мне всю свою фигуру в красоте совершенства. И, как это часто бывает, именно тогда, когда мы решили сложный вопрос, расслабились и стали непринужденными, ее поза в кресле стала для меня необыкновенно привлекательной и я даже несколько раз подумал во время нашего разговора (или кто-то во мне думал об этом), что было бы неплохо все-таки…

Алена говорила искренне, я это чувствовал. Она рассказала, что у нее есть младшая сестра, которая еще учится в школе, мать, отец и бабушка. Главная мечта – встретить мужчину, которого она могла бы полюбить. И что, пока этой любви нет, она живет инстинктивными движениями вперед, стараясь сформировать себя как личность. Тщательно изучает языки – уже знает английский, теперь принялась за испанский. Хочет работать в какой-нибудь серьезной, высокооплачиваемой компании. Наверное, переедет в Москву, где попробует сделать самостоятельную карьеру.

– А что, – говорила она, закурив тонкую сигарету и озабоченно вздергивая тонкие брови, – мир таков, нужно заботиться о себе, потому что если тебе хорошо не будет, то не будет хорошо и другим. Еще я думаю, что в жизни особенно важен здоровый цинизм…

Я с улыбкой кивал. Ее эротическая привлекательность заметно поблекла после этих часто слышимых в жизни и по телевидению слов.

Алена поставила на стол бутылку «Джек Дэниэлс», я налил виски в стаканы и мы выпили. Я спросил, любила ли она уже кого-нибудь. Алена ответила, что всегда искренне этого хотела, но, похоже, ее тело мешает любви. Мерным тоном она сказала, что пока у женщины тело молодое, ему надо найти удачное применение, и что лучше всего, по ее мнению, сделать это в кино. Поэтому, несмотря на свой в сущности уже не юный возраст, она, пожалуй, обязательно попытается поступить в этом году во ВГИК или в Щукинское училище.

– В кино, мне кажется, сейчас лучше чем где-то еще. К тому же оно сейчас находится на подъеме, там вращаются хорошие деньги, – говорила она.

– А что ты думаешь о деньгах? – спросил я.

– Что?

– Что такое деньги? Для чего они даны человеку?

Алена вздернула свои тонкие брови и поменяла местами ноги, сильнее обнажив их.

– Я думаю… – сказала она, – что деньги даны человеку для счастья. Да, наверное, это банальность, но это правда. Большие деньги дают человеку свободу и он может делать все, что хочет.

– Как ты думаешь, в раю могут быть деньги? – зачем-то спросил я. И вдруг заметил, что у нее выступили на глазах слезы; быстро закрыв глаза руками, Алена встала.

– Я… не понимаю, что со мной происходит, – выговорила она.

Я подошел к ней, она резко качнулась в мою сторону. Гладя ее по волосам, я чувствовал, что сам каким-то таинственным способом познакомился с этой девушкой и привел ее сюда, и сейчас она даже почти влюбилась в меня, а я – в нее, и нет никакой Лизы, а существуем только мы вдвоем…

Отпив виски, Алена в самом деле внезапно встала, оперлась со стаканом в руке о кресло и провела пальцами свободной руки по своим зажмуренным глазам – может, у нее там и в самом деле выступили слезы?

– Вы… – сказала Алена, забыв, что мы уже общались на «ты», – говорите так странно, словно в мире не существует вещей.

– Но мне кажется, что их и в самом деле нет.

– Тогда, – неуверенно произнесла она, – все как-то слишком уж серьезно. Вы какой-то ненормально серьезный по жизни, Саша. Вам не говорили об этом?

– Нет. – Я поднял свой стакан, посмотрел на Алену сквозь янтарную жидкость и улыбнулся. – Разве это ненормально, когда-то кто-то улыбается меньше, чем как считается, следует улыбаться?

– Нет, но, я… То есть, если честно, да… это напрягает меня, вот, – Алена облегченно улыбнулась и села на подлокотник кресла. – Вы знаете, почему я сейчас заплакала?

– Я не заметил, что вы плакали.

– Потому что мне стало страшно, словно скоро случится что-то ужасное и я… как будто там будто на секунду побывала. Вам не бывает страшно?

– Бывает, – улыбался я. – Но радости, мне кажется, больше в жизни. Серьезное не всегда муторное, Алена. Наоборот, бывает такая очень хорошая серьезная радость. Не пробовали?

Глядя на меня во все свои блестящие глаза, Алена медленно покачала головой. Возьми я сейчас ее за тонкую талию и перегни назад – так, чтобы волосы коснулись пола, все бы кончилось. Или только началось.

В этот момент я вспомнил слова Христа о том, что грех в душе есть тот же самый, что и наяву, но легко прогнал эту мысль: нет, не то же самое… Сделать то, о чем думаешь, гораздо труднее.