Чтение онлайн

Тогда баронесса расхохоталась, да так, что ее одолела икота, и, икая, она выговорила: мол, теперь ей понятно, почему он выбрал такой псевдоним. Арчимбольди не понял этого замечания, но с удовольствием согласился с ним, тоже рассмеявшись.

По прошествии трех очень продуктивных и информативных дней Арчимбольди вернулся в Кельн ночным поездом, где люди спали даже в коридорах, и вскоре снова оказался в собственной мансарде, там рассказал Ингеборг замечательные новости, привезенные из Гамбурга,— новости, которые, будучи сообщенными, исполнили обоих радости, да такой, что они вдруг начали петь, а потом и танцевать, забывая о хрупкости пола под ногами. Затем они занялись любовью, и Арчимбольди рассказал ей об издательстве, о господине Бубисе, о госпоже Бубис, о корректорше, которую звали Ута и которая смогла бы найти грамматическую ошибку у Лессинга (она его ненавидела со всей силой ганзейской души), но не у Лихтенберга (того она любила), об администраторше, или главе службы по связям с прессой Анитой, которая знала практически всех писателей Германии, но ей самой нравилась только французская литература, о секретарше Марте, которая была филологом и подарила Арчимбольди ­несколько изданных у них книг (они его заинтересовали), и о кладовщике по имени Райнер Мария, тот, несмотря на молодость, уже зарекомендовал себя как поэт-символист, экспрессионист и декадент.

Также он поведал ей о друзьях господина Бубиса и о его каталоге. И каждый раз, когда Арчимбольди заканчивал предложение, они с Ингеборг смеялись, словно он рассказывал невероятно смешную историю. Потом Арчимбольди со всей серьезностью взялся за вторую книгу и закончил ее за три месяца.

«Людике» еще не вышел из печати, когда господин Бубис получил рукопись «Неограниченной розы», которую прочел за две ночи, после чего, крайне взволнованный, разбудил жену и сказал, что им придется опубликовать новую книгу этого Арчимбольди.

— Хороша? — спросила с кровати баронесса, еще толком не проснувшись.

— Лучше, чем хороша,— сказал Бубис, бегая по комнате.

Затем принялся говорить, все так же перемещаясь, о Европе, о греческой мифологии и о чем-то, что смутно напоминало полицейское расследование, но тут баронесса снова уснула и не стала его слушать.

Остаток ночи Бубис, который страдал приступами бессонницы, из которых старался извлекать максимум практической пользы, попытался прочитать другие рукописи, попытался проверить счета, присланные бухгалтером, попытался написать письма распространителям — все тщетно. Едва рассвело, он снова разбудил жену и заставил ее пообещать, что, когда он уже не будет стоять во главе издательства (разумея под таковым эвфемизмом собственную смерть), она не покинет этого Арчимбольди.

— В каком смысле не покину? — спросила его сонная баронесса.

Бубис долго обдумывал ответ.

— Защищай его,— сказал он.

И через несколько секунд добавил:

— Защищай его в меру наших издательских возможностей.

Эти последние слова баронесса фон Зумпе не услышала, ибо снова уснула. Некоторое время Бубис созерцал ее лицо, словно сошедшее с картин прерафаэлитов. Потом поднялся с изножья кровати и направился, как был, в халате, на кухню, где сделал себе сэндвич с сыром и маринованными овощами по рецепту, которому его научил в Англии австрийский писатель в изгнании.

— Как же просто это сделать и как хорошо оно восстанавливает си­лы,— сказал ему австриец.

Просто, без сомнения. И вкусно — пусть и вкус странноватый. Но вот только силы не восстанавливает ни в коем разе, подумал господин Бубис, чтобы питаться таким образом, нужен стальной желудок. Потом он направился в гостиную и раздвинул занавески, впустив в комнату сероватый свет утра. Восстанавливает, восстанавливает, восстанавливает, думал господин Бубис, рассеянно откусывая от сэндвича. Нам нужно нечто большее, чем бутерброд с сыром и маринованными луковками. Но где его найти, где искать и что с ним делать, когда найдем? В этот миг он услышал, как открылась дверь черного хода и застучали шажки служанки, которая приходила каждое утро. Он бы так стоял часами. Как статуя. Но вместо этого оставил сэндвич на столе и направился в свою комнату, где стал одеваться для очередного рабочего дня.

«Людике» обзавелся двумя благосклонными и одной критической рецензиями, в общей сложности продались триста пятьдесят экземпляров первого издания. «Неограниченная роза», которая вышла пять месяцев спустя, получила одну благоприятную и три критические рецензии, продались двести пять экземпляров. Никакой издатель в здравом уме не решился бы опубликовать третью книгу Арчимбольди, но Бубис не только был готов опубликовать ее, но так же четвертую, пятую и все остальные, которые нужно было бы опубликовать и которые Арчимбольди счел бы за благо ему доверить.

Что касается экономической ситуации, в это время доходы Арчимбольди немного, только немного, но выросли. Дом культуры Кельна заплатил ему за два публичных выступления в известных книжных магазинах города, чьи хозяева, естественно, знали лично господина Бубиса; впрочем, чтения не привлекли особенного внимания. На первую встречу, где автор читал избранные фрагменты своего романа «Людике», пришли лишь пятнадцать человек, считая Ингеборг, и только трое после всего решились купить книгу. На вторую, где Арчимбольди читал избранные места из «Неограниченной розы», пришли, снова считая Ингеборг, девятеро, а к концу в зале, чьи малые размеры отчасти смягчили удар, остались только три человека, среди которых, естественно, сидела Ингеборг, которая через несколько часов призналась Арчимбольди, что она тоже, в какой-то момент времени, подумывала выйти из зала.

Также Дом культуры Кельна, в сотрудничестве с недавно организованными и потому довольно недалекими культурными инстанциями Нижней Саксонии, устроил ряд лекций и чтений, что начались в Ольденбурге с некоторой помпой и пышностью, а затем сразу же ­продолжились во все более маленьких, все более отдаленных поселках и деревнях, куда ни один из писателей не согласился поехать,— поездка окончилась во фризских деревушках, где Арчимбольди, как это ни странно, нашел более благодарную аудиторию и очень мало народа покинуло зал до окончания чтений.

В процессе творчества и в условиях спокойной повседневности манера письма Арчимбольди приобрела устойчивость и нечто, что, за неимением другого слова, мы можем назвать уверенностью. Эта «уверенность», конечно, не означала ни исчезновения сомнений, ни уверенности писателя в том, что его произведения имеют хоть какую-нибудь ценность: у Арчимбольди было своеобразное видение (впрочем, слово «видение» здесь прозвучит слишком высокопарно) литературы как трех отделов, сообщавшихся между собой весьма слабо; в первом помещались книги, которые он читал и перечитывал, и считал великолепными, а иногда чудовищными — например, произведения Дёблина, который оставался одним из любимых его авторов, или как полное собрание сочинений Кафки. Во втором отделе находились книги авторов-эпигонов и тех, кого он называл Ордой,— их он считал в основном врагами. В третьем отделении находились его собственные книги, написанные и задуманные, которые виделись ему игрой, а также прибыльным предприятием: игрой в той мере, в которой он испытывал удовольствие от их написания, удовольствие сродни тому, какое испытывает детектив, прежде чем раскрыть убийцу, и прибыльное предприятие в той мере, в которой публикация книг округляла, пусть и в весьма скромном размере, его зарплату швейцара в баре.

Работу, в смысле работу швейцаром в баре, он, естественно, не оставил, отчасти потому, что привык к ней, а отчасти потому, что навыки работы прекрасно сочетались с навыками писательства. Когда он закончил свой третий роман, «Кожаную маску», старик, у которого он брал в аренду печатную машинку и которому Арчимбольди подарил экземпляр «Неограниченной розы», предложил ему продать инструмент за разумную цену. Цена, конечно, представлялась разумной только бывшему писателю, особенно если учесть тот факт, что практически никто у него больше не брал машинку в аренду, но Арчимбольди сумма пусть и искушала, но оставалась для него неподъемной. Так что, обдумав все так и эдак, произведя нужные подсчеты, он написал Бубису с просьбой в первый раз выдать ему аванс за еще не начатую книгу. Естественно, он объяснял в письме, для чего ему нужны деньги, и торжественно обещал вручить новую книгу минимум через шесть месяцев.