Чтение онлайн

— А почему ты считаешь, что эта идея пришла в голову одной девушке, а не нескольким одновременно? — спросил ее Райтер. — Почему ты считаешь, что эта идея пришла в голову девушке, причем именно крестьянке, а не какому-нибудь умнику, который хотел, чтобы ему бесплатно отсосали?

Однажды утром Райтер и Ингеборг занялись любовью. Кожа ее была горячей, и ноги под рубашкой показались Райтеру самыми прекрасными ногами в мире. Ингеборг только что исполнилось двадцать, а Райтеру было двадцать шесть. С того дня они начали трахаться каждый день. Райтеру нравилось заниматься этим, сидя рядом с окном, чтобы Ингеборг садилась на него сверху, и они бы занимались любовью глаза в глаза или созерцая руины Кельна. А Ингеборг нравилось заниматься этим в постели, где она плакала и извивалась и кончала шесть или семь раз, закинув ноги на костлявые плечи Райтера, которого называла милым, любимым, хорошим, сладкий ты мой, говорила она, а Райтер от таких слов краснел, ибо эти выражения казались ему пошлыми, а в то время он объявил войну пошлости и сентиментальности, и мягкотелости, и телячьим нежностям, и излишествам, и искусственности, и безвкусице, но ничего не говорил, ибо отчаяние, проглядывающее в глазах Ингеборг, отчаяние, которое даже наслаждение не могло смыть, гипнотизировало его, как мышь, попавшую в мышеловку.

Конечно, они много смеялись, правда, часто над разными вещами. Райтер, например, очень веселился над тем, как сосед-брандербуржец провалился в дырку на лестнице. Ингеборг говорила, что брандербуржец — хороший человек, всегда с добрым словом наготове, а кроме того — ах, эти цветы… Райтер тогда говорил: не стоит доверять этим хорошим людям. Большинство из них, говорил он, военные преступники, которых надо на фонарях вешать,— Ингеборг сильно пугалась от одной мысли об этом. Как же так, говорила она? Разве человек, у которого каждый день в петлице свежий цветок, может быть военным преступником?

А вот Ингеборг, наоборот, смешили вещи зачастую более абстрактные. Иногда она смеялась над влажными узорами, что проступали на стенах мансарды. На гипсе и штукатурке видела длинные вереницы грузовиков, выезжающих из чего-то вроде туннеля, который она называла — почему-то — туннелем времени. Еще она смеялась над тараканами, которые время от времени наносили им визиты. Или над птицами, которые созерцали Кельн с высоты почерневших фигурных крыш самых высоких зданий. Иногда она даже смеялась над собственной болезнью — безымянной (вот над этим она смеялась больше всего), ведь два врача, к которым Ингеборг ходила (один — клиент бара, где работал Райтер, а другой — седой старичок с белой бородой и энергичным и театральным голосом, которому Ханс платил за визиты бутылками виски, по одной за визит, и который, как говорил Райтер, наверняка был военным преступником), не сумели поставить точный диагноз, ограничившись туманными речами о чем-то среднем между неврозом и воспалительным процессом в легких.

А в остальном они долгие часы проводили вместе, иногда разговаривая на самые неожиданные темы, а иногда Райтер садился за стол и писал в тетради с выцветшей обложкой свой первый роман, а Ингеборг, растянувшись на постели, читала. Убирался в доме обычно Райтер, и он же ходил за покупками, а она готовила — и у нее это вполне сносно получалось. Застольные беседы проходили настолько странно, что временами превращались в длинные монологи или исповеди.

Говорили они о книгах, о поэзии (Ингеборг спрашивала Райтера, почему он не пишет стихи, а тот отвечал, что вся поэзия, в любой из своих форм, содержится или может содержаться в одном романе), о сексе (они испробовали все способы заниматься любовью, ну, или думали так, и теперь рассуждали теоретически о новых способах, но находили только смерть) и о смерти. Когда старушка показывалась (обычно это случалось, когда они заканчивали есть и разговор постепенно угасал), Райтер с видом важного прусского господина закуривал, а Ингеборг коротким ножом с деревянной рукоятью очищала яблоко.

А еще они постепенно говорили все тише, переходя в конце на шепот. Однажды Ингеборг спросила, случалось ли ему убивать. Подумав, Райтер ответил, что да. В течение нескольких секунд, что продлились дольше, чем следовало, Ингеборг пристально смотрела на него: тонкие губы, дым, что поднимался ото рта к скулам, голубые глаза, светлые, не слишком чистые и, наверное, нуждающиеся в стрижке волосы, уши крестьянского подростка и нос, который, в отличие от ушей, был длинным и благородным, лоб, по которому, казалось, ползет паук. За несколько секунд до этого она могла бы предположить, что Райтер кого-то — неизвестно кого — убил во время войны, но, посмотрев ему в глаза, она поняла: он имеет в виду нечто другое. Она спросила, кого он убил.

— Немца,— ответил Райтер.

Разум Ингеборг, склонный выдавать затейливые фантазии и всегда готовый к диковатым умозаключениям, тут же подсказал ей имя жертвы: Хуго Хальдер, некогда живший в их берлинском доме. Она спросила, так ли это, а Райтер рассмеялся. Нет, нет, Хуго Хальдер был моим другом. Потом они надолго замолчали, а остатки еды на столе, казалось, замерзли. В конце концов Ингеборг спросила, раскаивается ли он, и Райтер только отмахнулся, причем непонятно было, что он имеет в виду. Потом сказал:

— Нет.

И после долгой паузы добавил: временами да, временами нет.

— Ты его знал? — прошептала Ингеборг.

— Кого? — спросил Райтер так, словно его разбудили.

— Человека, которого ты убил.

— Да,— ответил Райтер,— я его знал, он спал рядом со мной, много ночей подряд и беспрерывно разговаривал.

— Это была женщина? — шепнула Ингеборг.

— Нет, не женщина,— сказал Райтер и рассмеялся,— мужчина.

Ингеборг тоже засмеялась. Потом начала рассказывать, что некоторые женщины испытывают влечение к убийцам женщин. Посмотри, как восхищаются убийцами женщин шлюхи и женщины, на все готовые ради любви. Райтер же считал, что это просто истерички. А вот для Ингеборг эти женщины, которых она, как призналась, знавала, были лишь игроками, более или менее такими же, как игроки в карты, которые обычно кончают с собой на рассвете, или завсегдатаи ипподромов, которые тоже кончают с собой в дешевых пансионах или гостиницах, затерянных в переулках, куда заглядывают лишь гангстеры да китайцы.

— Иногда,— сказала Ингеборг,— когда мы занимаемся любовью и ты меня берешь за шею, я тоже задумывалась, не убийца ли ты женщин.

— Я никогда не убивал женщин,— сказал Райтер. — Мне это даже в голову не приходило.

Но том разговор и окончился, но через неделю тема всплыла снова.

Райтер сказал, что, возможно, американская и также немецкая полиция его ищут, или что его имя фигурирует в списке подозрительных лиц. Мужик, которого он прикончил, звался Саммером, и был он убийцей евреев. Тогда ты не совершил никакого преступления, хотела сказать Ингеборг, но Райтер не позволил.

— Все это случилось в лагере для военнопленных,— объяснил он. — Уж не знаю, за кого там этот Саммер меня принял, но он только и делал, что рассказывал. Нервничал — его же должна была допросить американская полиция. Поэтому сменил имя. И стал зваться Целлером. Но я не думаю, что американская полиция охотилась за Саммером. Или за Целлером. Для американцев Целлер и Саммер были двумя немецкими гражданами с безупречной репутацией. Они охотились за военными преступниками калибром побольше: за людьми из лагерей смерти, офицерами СС, высокими партийными чинами. А Саммер — он ведь был обычным чиновником. Меня допрашивали. Спросили, что мне о нем известно, не было ли у него врагов среди других военнопленных. А я ответил, что ничего не знаю, что Саммер только и говорил, что о своем сыне — тот погиб под Курском,— и о недомоганиях своей жены. Они осмотрели мои руки. Еще они были молодыми, и у них не было времени на все эти расспросы в лагере для военнопленных. Но, похоже, мне не очень-то удалось их убедить. Они записали мое имя и потом снова допросили. Спрашивали, был ли я членом национал-социалистической партии, знаком ли с нацистами, чем занималась моя семья и где мы жили. Я попытался отвечать честно и дал исчерпывающие ответы. Попросил их помочь найти родителей. Потом лагерь стал пустеть, правда, туда привозили новых постояльцев. А я так и оставался в лагере. Один товарищ сказал мне, что охрана тут чисто номинальная. Черным солдатам плевать, мы их особо не заботим. Однажды утром, когда одни пленные выходили, а другие входили, я замешался в толпу и без проблем вышел.

Некоторое время я бродил по разным городам. Побывал в Кобленце. Работал в шахтах, которые снова открыли. Голодал. Мне казалось, что призрак Саммера приклеился к моей тени. Подумывал я и том, чтобы тоже сменить имя. В конце концов пришел в Кельн и подумал: ну что нового, чего я еще не видел, может со мной случиться? Хватит таскать за собой вонючую тень Саммера. Однажды меня задержали. Случилось это после потасовки в баре. Приехали полицейские и нас забрали в отделение. Они сверились со своими досье, но не нашли моего имени и отпустили.