...начинают и проигрывают
Шрифт:
Он встал, и сразу же бросилась в глаза его левая рука, которая до тех пор была от меня скрыта столом. На руке чернела перчатка. Протез!
Фронтовик! Свой!
Секретарь заметил мой взгляд.
— Да,— он торопливо, словно смущаясь, завел руку за спину.— Меня тоже… ключом.
— Случайно, не на Северо-Западном?— поинтересо вался я.
— Финляндия. Еще в тридцать девятом. Ранение ерундовое, да потом обморозил… Твое слово, Василий
Кузьмич!
— Я-то за!— отозвался тот от двери.-Да вот он сам как?
— Ну, он тоже — за!— покосился на меня секретарь.— Работа интересная, ответственная.
Отвергая кота в мешке, я решительно покачал головой:
— Нет, так не пойдет. Вы сначала все разъясните.
И потом, есть одно соображение…
Я имел в виду Арвида. Решено вместе с ним — и точка!
— Куришь?
Секретарь вынул расшитый кисет, пачку тонкой папиросной бумаги.
— Нет, спасибо.
Он нарочно тянет. Не уверен, что я соглашусь? Значит, что-то такое — не слишком соблазнительное.
Одной рукой, прижимая кисет к груди, он быстро и ловко свернул цигарку, закурил. Снова опустился на свой секретарский стул.
Спросил неожиданно строго и официально:
— В Московском юридическом учился?
— Один курс.
— Почему ушел?
— Война.
— Причина уважительная… А вообще, как это дело — нравится?— продолжал расспрашивать секретарь.
Вон куда он гнет! Я сразу припомнил, что у нашего третьего, у Василия Кузьмича, когда он со мной здоровался, на миг мелькнул из-под расстегнутого пальто кусочек чего-то белого на плече,
— Вообще, да.
— Ну вот и договорились!— Секретарь глубоко за тянулся и, подержав дым в легких, с видимым удовольствием пустил его через ноздри.
— Но ведь и знать что-то надо, а я все перезабыл.
Разве одно только определение.— Вспомнив, я не удержался от улыбки, пояснил:— Преподаватель уголовного права заставил вызубрить. В наказание за не вовремя сданный зачет.
— Ну-ка, ну-ка!— почему-то заинтересовался Василий Кузьмич, даже встал, подошел ближе, остановился рядом в ожидании.— Давайте, тут уже по моей части.
— Пожалуйста!— И я отчеканил на одном дыхании:— «Противоправное умышленное или неосторож ное причинение одним лицом вреда здоровью или физических страданий другому лицу путем нарушения анатомической целостности тканей или правильного функционирования тканей или органов человеческого организма называется телесным повреждением».
— Вот так да!
Василий Кузьмич округлил глаза и даже прищелкнул языком. Я покосился неприязненно: зачем этот деланный восторг?
— Значит, подойдет?— спросил секретарь.
— С такими теоретическими знаниями?!
Нет, он нисколько не иронизировал. Тогда только одно: Василий Кузьмич давал понять, что все уже решено, и он не откажется от меня, даже если я вдруг закукарекаю или пройдусь на руках.
— У нас большинство людей вообще без всякой под готовки… Вот как раз вчера у меня был разговор в Октябрьском отделении, со Щукиным,— вы его знаете, Ар кадий Петрович…
— А, тот… «Милисия»?
— Во-во! Сотрудник наш,— пояснил мне Василий
Кузьмич.— Обычную схватку малолетних озорников квалифицировал как хулиганство. Я его спрашиваю: «Ты хоть понимаешь, Щукин, что такое хулиганство?» А он:
«Это, товарищ майор, когда без всякой надобности мор ду бьют!». Вот вам, пожалуйста!
Мы рассмеялись, и я про себя отметил, что Василий Кузьмич — майор.
— А ведь, между прочим, Щукин — один из самых старых наших участковых уполномоченных.
Он поднял палец, словно приглашая меня обратить на это обстоятельство особое внимание: мол, учти, какие широчайшие возможности открываются для тебя среди таких людей.
— Ваше слово, товарищ лейтенант,— секретарь смотрел на меня выжидающе.
— Бывший лейтенант,— уточнил я.
— Зачем бывший?— поправил майор.— Звание у вас сохраняется. Почти все наши работники уголовного розыска — офицеры.
Вот как! Даже не просто в милицию — в угрозыск? Честное слово, лучшее из всего, чего можно было ожидать!
Но и согласиться тоже нельзя.
Я взял и честно выложил им про наш с Арвидом договор: только вместе! Боялся, что прозвучит детским капризом: если меня, то и его тоже, иначе не пойду. Но они поняли, отнеслись по-серьезному.
— Можно заглянуть в его личное дело, Аркадий
Петрович?— попросил майор. И пока тот рылся в ящике стола, пояснил мне:— С кадрами зарез! Если я вернусь из райкома не с одним, а с двумя операми, то объявлю сам себе благодарность в приказе.
Он стал листать бумаги Арвида, и широкое его лицо довольно засветилось:
— Слушайте, Аркадий Петрович, настоящая находка!
Вы читали биографию?
— А как же! Бюро хочет рекомендовать товарища Ванага директором двадцать третьей школы. Верно, с ним самим я еще не беседовал… А он пошел бы в угрозыск?— секретарь, морща лоб, вопрощающе смотрел на меня.
— Думаю, да,— ответил я сдержанно, хотя был уверен, абсолютно уверен, что Арвид сразу согласится.
Подпольщик… Ему же страшно интересно будет!
И все-таки пришлось уламывать Арвида всей палатой. Больше всего смущал его письменный русский:
— Там писать много. А я делаю ошибки. Напишу, как тот царь: «Миловать нельзя казнить».
— Разберутся! И потом, какие у тебя ошибки! убеждал его Седой-боевой.— Я же видел твою автобиографию. Ну, написал «рассчитывать» с двумя «с». У них в угрозыске не так еще карябают.