Чтение онлайн

— Нет.— Он зашевелился, и нары под нами застонали тяжко.— Сам не ожидал, так вышло…

Пообедав, Арвид возвращался к себе на работу — его, как и меня, засадили там за бумаги. Видит, человек бежит стремглав. Лицо перекошено, ничего перед собой не видит, несется, как заяц от волка, не разбирая пути. Явно что-то не в порядке. Остановил, спрашивает: «Что случилось?» А тот на него с кулаками — и деру. Арвид в погоню. Задержал с помощью прохожих, отвел в отделение. Оказалось, ни больше, ни меньше — брата родного только что убил. Тот приехал к нему погостить из деревни, самогона привез для продажи по соседям. Оба хватили изрядно, потом заспорили по пустяку — и убийство.

— Надо же, какая случайность!— воскликнул я.-Прямо в руки! И, главное, в первый день.

— Случайность, случайность!— что-то уж слишком поспешно согласился Арвид; он, видимо, испытывал не ловкость за свою неожиданную, неправомерную удачу.— Конечно, случайность!

Было завидно немного, но и спокойнее за Арвида тоже. Теперь его бумаги не испугают. Теперь он почувствует вкус.

Я зевнул:

— Устал! Да и завтра работы-ы! Накрыли, понима ешь, целую шайку. Допросы и прочее… Так будем спать, а?

Он согласно кивнул, молча повернулся на бок. Хоть бы поинтересовался подробностями! До чего нелюбопытен — жуть!

Почти две недели ходил я в подручных у Фрола Моисеевича — столько времени заняла кропотливая возня с пойманной шайкой. Одновременно приходилось вести и множество других мелких дел. Фрол Моисеевич называл их «семечками», и я заметил, что за «семечки» он брался куда охотнее, чем за более сложные. Что ж, не удивительно! Мой шеф был уже в возрасте, не любил

нервотрепку и суету оперативных выездов, раздражался, когда ему попадались клиенты из числа бывалых, не желавшие послушно отвечать на его въедливые вопросы и умевшие «качать права». Больше всего ему нравилось сидеть в своем крохотном теплом кабинетике, с полушубком, накинутом на ревматические коленки, и потихоньку, не спеша, лузгать нехитрые «семечки».

А их всегда хватало! То Щукин доставит какого-нибудь смущенного дядю:

— Пинжак на базаре купил, на улисе продавал. Вот свидесель, вот рапорт.

И заводи на дядю дело!"Спекулясия»,— как говорил Щукин.

То постовой милиционер Трофимовна, огромного, почти двухметрового роста женщина, с кулаками, как кувалды, приволочит за шкирку, словно котят, сразу двух юнцов — безбилетников, поскандаливших с бдительной билетершей в кинотеатре и учинивших там драку.

Им тоже не скажешь: пошли вон? Нарушение закона налицо.

Особенно много проходило так называемых хлебных дел; одни работники отдела борьбы с хищениями с этим потоком не справлялись, приходилось заниматься нам всем.

Хлеба было мало, он выдавался только по карточкам, торговля им на базаре в то время запрещалась. Ну, если какой-нибудь работяга вздумал загнать свой однодневный паек, чтобы купить стакан махорки, без которой он тоже жить не может, милиционер отвернется в сторону и сделает вид, что ничего не заметил. Другое дело, если кто-то вдруг приволок для тайной продажи сумку с тремя-четырьмя килограммами черняшки. Тут уже пахнет преступлением. Откуда хлеб? Возможно, где-то образовалась щель, возможно, где-то воруют, где-то рабочий человек недополучает и так считанные граммы жизненно необходимого пайка?

И верно, случалось, что засекут такую базарную крысу — и выйдут на след целой шайки расхитителей, пристроившихся либо в столовой, либо возле пекарни, либо в другом теплом местечке, связанном с выпечкой, транспортировкой или выдачей хлеба.

Этих преступников закон карал безжалостно.

Попадали к нам и случайные люди, никакие не преступники, а просто слабовольные или малоразвитые, несознательные, соблазнившиеся лишней пайкой. Подглядел, где можно хапнуть еще один, не свой, чужой кусок,— и слопал поскорее, не задумываясь о последствиях.

Жалко было смотреть, как они, кляня себя и плача, клялись на допросах. И я верю, что искренне. Если бы не трудности военных пет, многие из них никогда бы не имели дела с законом. НО И отпускать их с миром, слегка пожурив, как вам, мол, не ай-яй-яй, тоже нельзя, В тяжкое время хлеб — это не просто хлеб; отношением к нему испытывается гражданственность, моральные устои человека. К тому же, почувствовав слабинку, за чужим куском могут потянуться и другие нестойкие…

В отделении меня быстро признали своим, и это было не столько моей заслугой, сколько моей раненой ноги. Рядовые милиционеры, участковые, все люди солидные, степенные, сочувственно вздыхали, когда встречали меня на лестнице — там хромота была больше всего заметна; я не мог переносить ногу через ступеньку. Наши женщины — а их среди милиционеров было немало — наперебой советовали, чем парить ногу, как бинтовать, как разминать. Мне пришлось бы заниматься одной только ногой, времени не хватило бы даже на сон и еду, вздумай я следовать всем их рекомендациям. Но участие трогало, и я искренне благодарил за каждый совет.

Начальство тоже благоволило ко мне. Тут уж не нога, тут Фрол Моисеевич. Что ни говори, а все-таки я избавил его от части работы, и он, не скупясь, вовсю нахваливал меня на оперативках у майора Антонова. Я ерзал на стуле, а возвратись в кабинет, выговаривал ему:

— Зачем вы так?… Неловко!

— Неловко щи вилкой хлебать,— отвечал он, посмеиваясь.

Фрол Моисеевич знал, что делает. Не может же человек, если он человек, а не свинья, платить черной небпагодарностью за такие лесные о себе отзывы. И наваливал на меня все больше и больше дел. А я что? Я старался, из кожи вон лез.

С Катей я виделся несколько раз, проверял данные о местожительстве каких-то задержанных типов. Меня

она сразу узнала, может быть, Фрол Моисеевич ей сказал, улыбнулась подковыристо:

— Станцуем?

— А то нет!— подхватил я.— Надо же вернуть должок.

— В смысле — оставить посреди зала?— рассмеялась она.

— В смысле — отдавить ноги…

Но дальше угрозы я так и не продвинулся. У Кати было дел сверх головы, у меня тоже, и оставалось только при встрече по утрам в коридоре отделения обмениваться двумя-тремя веселыми репликами.