Чтение онлайн

Мой бедный папа думал, что я поехал на Сенеж. А я был в Тарусе. Потом он поехал к сестре на 43-й. Я поехал в Кратово. Это прошлой зимой и весной. Но к дяде Жене я не заходил. Упаду рукой на голову. Что дальше? Ложись, накрывайся. Костёр горит, потухнет. Но не совсем. Утром разожгу из углей. Когда мы поедем на речку Вытебеть? Как смеете вы мне тебеть? Когда мы падаем лицом в присутствии воды, мы долго падаем в газон, в приличные цветы. «Дядя Ко-о-оля!» — разносится вдоль речки Хрипанки. Лают собаки. Стреляют петарды. Близко тарахтит, протягиваясь, электричка. «Это вы Муську испугали? Она забрехала». — «Да нет, она меня знает». — «Всё равно иногда — кто-то выйдет из-за угла…»

Он — везунчик. Сначала всех нас раздел, а потом, голых, обул. «Сколько можно сделать человеку добра, просто играя с ним в шахматы!» — говаривал отец Дима. То же самое можно сказать и про преферанс. Или это будет чересчур игриво? Но пораженье от победы ты сам не должен отличать. Недоумеваю: если это о стихах, то это полная глупость. Кто же будет отличать, если не ты? Этого не отличают лишь начинающие графоманы, которые не хотят обучаться на собственных ошибках. Поэзия должна быть системой с обратной связью. Предоставить эту связь Диме Кузьмину? Или это слишком игриво? А играя в домино, тоже делаешь добро? — Сколько угодно! Пенроуз, я читал, описывает полиомино, которым выстилает плоскость, как паркетом. Чушь. Вот, например, мы выстилаем словами белые листы. Есть там зазоры? Есть. Нет. Конечно, есть! — У кого как. — У всех есть. Паркет Пенроуза с дырками! Паркет Всеволода Некрасова из сплошных дырок. Нет, ну не сплошь, но я тебя понимаю: в основном из дырок. У доминошников и поэтов разные цели. Не у верлибристов. Это зависит от рифмы: если употребляют рифму, значит, как доминошники. А что есть «гитлер»? — напомни. Я забыл. Кажется, шесть-шесть, максимальный дупель. Ты уверен? Ты уверен, что не следует говорить «дубль»? Уверен: не следует. Нет, ну сколько можно! Сколько можно! Сколько можно сделать человеку добра? Да сколько угодно! Хватит, не утрируй руй. Слон С3 — шах. Звенит в ушах. Ты не пой, соловей, возле кельи моей. Бабочка, вкруг кельи моей вейся, кружись. Безмолвно.

Старо лечью, пас в озере зажатый, я протащу нас мимо сто ролей. Ты не заметишь мне и не замашешь. Скотине посвятили ставро-день.

Зафонабьедь пью. Лефак неутолимо. В этот полдень лез. Дурачес.

Сто ролей пас я протяну нас мимо. Как папоротник в этот полдень рос.

Кто включил компьютер? Открываю глаза — комната озарена светом от экрана. Я задрожал, выглядываю из-под одеяла. Никого нет. Не мог же он сам включиться. Или мог? Встал, смотрю: на экране разложен «солитер» — последний номер, 32 000. Тут уж я подумал, что смерть меня так явно зовёт. Или схожу с ума.

Так что надо тормозить. Приходится. Хотя многое ещё. — Мне кажется, что, пытаясь на данном этапе дать слишком точное определение термину «сознание», мы рискуем упустить ту самую концепцию, которую хотим изловить. Сможет ли такая концепция «причины» приблизить нас к пониманию свободы воли — вопрос будущего. Которого нам, быть может, увидеть не суждено.

Она всё сжигала, и эта Саша, невестка, отобрала у неё всю посуду. Ей не в чем было готовить, бедной. Одна какая-то маленькая кастрюлька у неё оставалась. Напоследок она уже только яйца себе варила — и говорила: «яички — хорошая еда». А я приехала — студенткой была, — купила ей сковородку. Так меня надули — подсунули бракованную. Она стала готовить, так у неё сразу ручка сломалась.

После похода эта кастрюля превратилась в кОстрюлю. Дует-дует ветерок. Раздувает костерок. Что дальше? Закипает котелок. Всё очень просто. Сейчас будем чай заваривать. Это, оказывается, называется Хлыбы. А я думал — Хлыбы. Может, здесь кругом хляби. И действительно: всюду родники, лес заболочен. А Хлыбы — я тогда не знаю, откуда это.

72 года. Она пошла корову доить. А у ней давление за триста. Вот её и шарахнуло во дворе. Так и не встала. Надел бы сапоги. Не хочу. Они, оказывается, тоже из лесу носят дрова. Вестимо. А откуда же? Как идём в лес, так и прихватываем. Однажды мы их застали. Они — в топоры, мы тож. Мы туда, в сторону Черноситова. Надел бы сапоги. Не, не хочу, я в них упреваю.

Чка к чте — что это такое? Не знаешь? А это привычка к чтению. Он читает газету и усмехается. А она заглядывает и показывает, где ещё можно усмехнуться. Трясясь в прокуренном вагоне, въезжал в Монголию Рубрук. А я иду по деревянным городам, где мостовые скрипят, как Городницкий. Я чувствую настоящую веру, но я не верю в настоящее чувство. Мне приходилось отмывать его заплёванную чашку. На ощупь открывать калитку… Ну чего вот он спит, да? На солнце надо зверю. А он спит, как зимой. После того, как он удовлетворил свои желания, он вот и превратился в сонную тетерю.

Запели соловьи. Настала селяви. Соловья без словаря не поймёшь. Сосед-полковник третий день. Сам не свой. Как больной. Не морочь мне голову. У тебя были когда-нибудь знакомые полковники? Не знаю. У меня был один знакомый шахматный гроссмейстер. Ну, это всё равно что маршал. Нет, однако маршалов всё же поменьше будет, чем гроссмейстеров, наверное.

Вот это козодой? То есть с таким звуком доят козу, так, что ли? Здесь водою сочится гора. Тут одни комары да бобры, да приходят с горы кабаны. Укусил клещ. Кусочек ватки намочи в водке. А утром в этом же кусте начинается какой-то детский сад. Нет, этот соловей был лучше. Не ученический голосишко, как у того, а матёрый, изощрённый. Только от него почему-то всю ночь писать хотелось. Такое бульканье. Как проснёшься — лежишь, лежишь, ворочаешься. Потом всё-таки не можешь утерпеть, вылезаешь из палатки.

В Тарусе мы обнаружили, что ивы названы плакучими потому именно, что у них с листьев капает вода. Проходишь в сухой жаркий день под сенью ивы — и тебя обдаёт прохладным душем. А чего им делать? Приехали и ходят. Тут дача Рихтера, там могила Паустовского. Это не поприще, а какое-то гульбище. Может, торжище? Тунгусский метеорит. Вилюйский энцефалит. Сколько слов красивых! Что с ними делать?

Это та же самая кошка? А там лежит эта куриная ножка. Ну, вот поэтому они и зачастили. Она в кусты утащила для большей безопасности. Да, чего-то жрёт такое. Господь сказал ученикам: «Коль вилки нет, берить рукам».

Он подчёркивает, что, хоть он и показал, что континуум-гипотеза является неразрешимой в рамках процедур системы ZF (Цермело — Френкеля), вопрос о том, является ли она действительно истинной, был оставлен им без внимания. И обещает дать некоторые догадки-подсказки, относительно того, каким образом этот вопрос можно действительно решить. В то время как большинство считает, что ZF охватывает все методы рассуждения, необходимые для математики. А иные даже настаивают, что приемлемым может считаться лишь то доказательство, которое можно сформулировать и произвести в рамках ZF.

Вопросов всё больше. Разве не ты изнасиловал плюшевую лисичку? Вряд ли. Как можно изнасиловать плюшевую игрушку, если она не сопротивляется? Но ты же сам рассказывал! Не мог я такого рассказывать. Может, кто другой, или ты где-то читала? Нет, не читала. Ты рассказывал. Загадка на загадке. Я не рассказывал и не насиловал. Я начал поэму «Лисий брод», но бросил, не дописав.

Даже ходячие мотивы постсезанизма он умел организовать так, что они выглядят открытыми впервые — в силу остроты чувства индивидуальности каждой предметно-пространственной коллизии, изображённой им.