Чтение онлайн

Там, где на полуденном восходе Киммерии дорога поднималась на холмистые горные луга, летом пасли овец и коз, а зимой никто не жил. Сказания всех окрестных кланов о тех местах отличались совсем ненамного, лишь в мелочах. Холмы предгорий пользовались у киммерийцев дурной славой, а особенно неприятной считалась встающая за холмами крутыми скальными уступами гора Седая, названная так за особый, светло-серый цвет ее камня и вечные туманы, которые окутывали вершину и, словно складки гигантского одеяния, лежали на зубцах и карнизах. Под горой якобы был пробит ход, ведущий на южную сторону хребта, к болотистым лесам полуночного восхода Аквилонии.

По преданиям, тот, кому посчастливилось пройти этим ходом, на всю оставшуюся жизнь становился недоступен и неуязвим для козней и происков многих черных колдунов и демонов, за исключением разве самих Темных Богов. Тот же, кто поднимется на вершину Седой, непременно станет обладателем некого волшебного оружия (или волшебного помощника, неутомимого и почти неодолимого).

Доселе, правда, лишь одному храброму и могучему воину удалось совершить оба эти деяния, но было это столь давно, что легенды не могли назвать ни его имени, ни когда сие произошло. Наверно, только Кром ведал о подробностях случившегося в древности, но суровый северный бог не спешил делиться откровениями со своими детьми.

Однако киммерийцы и сами не жаждали повторять подвиги неизвестного смельчака: на Седой и ближайших ее окрестностях лежал запрет посещения, табу. Гора не была священной — она была страшной. Тот, кто по неосторожности или от излишней храбрости и бравады забредал в проклятое место, исчезал и живым более не появлялся. Изредка находили только скелет несчастного, да и то спустя зиму. Не могло быть сомнений, что гора скрывает под собой тайну.

За годы странствий Конану не однажды довелось столкнуться с тем, что называется магией. И не раз видимость волшебства на деле оборачивалась жульничеством, и суждение мещанского большинства, суеверного и безбожного, о том, что всякая магия суть обман наивности, подтверждалось. Много хуже приходилось, когда магия была настоящей. Конечно, в огромной Хайбории существовала и белая магия, но действие ее было как-то не очень заметно, как действия оруженосца при доблестном рыцаре или вестового при огромной армии: все происходило так, как будто по-другому и быть не могло. Черная же магия всегда оказывалась на виду, несмотря на скрытность, с какой осуществляли ее служители свои замыслы, и недоступность мест, где они гнездились.

Пофилософствовать о причинах такого положения вещей мог бы Мораддин. У Конана, едва принимался он думать о чем-то отвлеченном, немедленно проходила всякая охота думать вообще. По опыту же он твердо знал одно: черная магия не могла обойтись без какой-нибудь пакости, и ему, ныне королю Аквилонии, было суждено вляпываться в эти самые пакости там, где другой нормальный человек прошел бы и ровным счетом ничего не обнаружил. В этом, видимо, и состояло отличие киммерийца от всех прочих, ибо он не только умел выбраться оттуда, куда имел счастье вляпаться, но проделывал это даже с некоторой — иногда и немалой — выгодой для себя.

Солнечный луч дополз до угла комнаты и располовинил ее по диагонали, но был он уже не желтым, а красноватым. Король, погрузившись в воспоминания, не заметил, как золотой день превратился в медный вечер. Воплощение Митры было близко к погружению в воды Западного океана, чтобы, омывшись в них, завтра возникнуть из далеких зеленых волн восточнее страны Паган и вновь одарить землю светом жизни и правды.

Конан не знал и не пытался дознаться, зачем привиделись ему далекая северная родина, гора Седая, чащи полуночного восхода и лишь однажды виденная издалека многовековая твердыня Фрогхамока. Конан чувствовал одно: скуки пропал и след. Он знал, чего хочет.

Негромкий стук в дверь окончательно вернул короля к реальности. Тяжелая дверь была изготовлена из нескольких слоев дуба таким образом, что доски ложились крест-накрест. Разбить за короткое время такую дверь не смог бы и сам король, даже вооруженный топором. Хотя как знать? Можно и попробовать!

Во дворце короля окружали избранные верные люди, да и сам Конан не без оснований считал себя небеззащитным перед лицом любой опасности, однако правая рука сама собой быстро отыскала рукоять любимого меча. Довольно ухмыльнувшись, король оставил меч лежать там, где тот и лежал. Потянув носом воздух, и прислушавшись, ловя малейший шорох (только вспомни о магии, она тут же явит себя), Конан определил, что магия пока тут ни при чем.

«Сколь же я осторожен и недоверчив, Кром меня побери! — подумал монарх.— До того как я стал королем, во мне было куда больше безрассудства. Старею!» — сделал вывод Конан и сказал громко и резко:

— Хорса, это ты, бездельник? Входи, здесь не заперто. Если сможешь отворить, конечно!

Надо сказать, что мощная дверь прилегала к раме весьма плотно и, даже чтобы просто открыть ее, требовалось немалое усилие. Впрочем, небольшому Хорсе — рост слуги составлял едва три локтя с четвертью — это удавалось без напряжения.

— Что скажешь, Хорса? — обратился король к вошедшему, усаживаясь на прочную липовую скамью, отчего та со значением скрипнула: хорошо сработанное сиденье уважало весомую и здоровую плоть.

Молодой белобрысый коротко стриженный гандер, прежде чем ответить, успел мгновенно обозреть комнату и тут же сообразить, как изволил проводить время монарх.

От быстрого внимательного взгляда не ускользнули ни скомканные и перевернутые шкуры и пледы на ложе, ни нетронутые еда и вино, ни искорка огня, вновь засветившаяся в синих глазах Конана.

Хорса обладал множеством достоинств, что и сделало его одним из тех, кому было позволено входить к королю без доклада. Гандер мог бы стать хорошим воином, но немалая сила и умение ловко обращаться с коротким мечом и кинжалом были куда как менее важны по сравнению с его наблюдательностью, искусством оказаться в нужном месте в нужное время, обставить любое дело так, чтобы в нем участвовали только необходимые действующие лица, умением слушать и слышать и прекрасной, необычной для молодости способностью разбираться в людях. Даже в бесстрастных очах короля Хорса умел увидеть больше, чем, скажем, Троцеро.

И, тем не менее, всего этого было бы мало, если бы не главное: Хорса боготворил нового короля, почитая его не как царедворца, но как вождя. И Конан мог полагаться на гандера, как на преданного и почти неуязвимого пса: под одеждой слуги Хорса всегда носил тонкую и длинную кольчугу.

— День был не беспокойным, кениг,— отвечал Хорса с легким поклоном, преисполненным северного гандерского достоинства. — Вечер же принес вести.

Хорса умолк.

— Говори быстрее, Сет тебя забери! — Мощный бас Конана потряс стены комнаты, и король зевнул во весь рот, потягиваясь.