Зона
Шрифт:
— Куд-ку-да? — говорит, прешь, пьяная рожа.
— Куд-куда, туда и пру! Только смотрю — рожу размалевал, вроде, не нашей вахтерше. Вроде, у нас другая — поинтеллигентнее. Схлопотал двести шестую статеечку, еще сто семнадцатую пришили — за подол рвал и лез на какую-то бабу; Еще парочку статей для прочности приложили. А в первую ходку по-дурацки влип! — Петрушин выругался длинно и ступенчато — выпили, мало, еще надо, денег нет. А тут старушка: «Сыночки, как пройти к спортивному магазину?» Чего захотела, спортсменка-карасик! Мы ей и показали, провели переулочком, сумку — хап. За углом дежурила машина «мухоморов». Групповая!
— Да ты, брат, социальный! — криво усмехнулся Громов, — покатился по статейкам, пока жизнь не смотаешь на тюремные сроки! А вот я здесь живу, в князьях хожу. Не веришь? А ну давай вылизывай мне ноги языком, гунька беспортошная! Аль на корачки становись, бабой будешь! Хорошо, заменяю. Как вылупишься отсюда, банщику голову отрежешь. Счет у меня с ним. Не нравишься ты мне! Все равно вышняк получишь. Я тебе подмогну. Не видать тебе воли.
В коридоре дежурный по ПКТ включил громкоговоритель. По радио передавали концерт «Молодые голоса».
— Говорильник выключи! — неожиданно взвизгнул Петрушин, — поют, а тут сиди все молодые годы! Я тоже хочу! Сволочи! Откройте! — отборный петрушинский мат глушили двойные двери, не пропускали в полную силу. Но его все же услышали. Сбежались контролеры, работники спецслужбы, вызвали ДПНК — дежурного помощника начальника колонии, пришел врач. Петрушину сделали успокаивающий укол.
Все это с мгновенной быстротой пронеслось в голове Громова:
— Неужели дознался, Енот? Значит, опять на шесть месяцев в ПКТ.
— Почему не работаешь? — уже спокойнее говорил майор Петров.
— Я работаю, гражданин начальник.
— Сколько шьешь?
— Девяносто.
— А норма? Почему не сам шьешь?
— Да что вы, гражданин начальник, — голос Громова стал тихим и вкрадчивым. — Не надо наговаривать. Даю слово: буду шить норму. Я постараюсь.
— Так вот, — добавил майор, — увижу, узнаю, — берегись! Я тебя в ПКТ упеку. Так и знай. Нашел себе чью-то шею. Иди!
— Зачем вы так, Александр Иванович, а, может быть, он сам шьет! — вступилась за Громова Варвара Александровна, когда двойная дверь кабинета начальника плотно закрылась за осужденным.
— Нет, не сам! Не таков Громов! Кого-то заставляет. Вот поймать, дознаться пока не могу. И общественники мои помалкивают. Запугал! Страшный он человек, педагогически запущенный, — добавил Петров свою любимую формулировку. — Мать пьяница, отца не знал, жизнь с грязной стороны увидел рано, вырос подонком. Трудиться не желает, три судимости за плечами. Наивный вы человек, Варвара Александровна. Седьмой или восьмой год работаете-то? А верите вот таким, как этот. Верить, я понимаю, вообще надо и необходимо. Но Громову? Нет! Стар я уже, за долгую службу многое повидал. И давайте кончим этот разговор. Вы как член совета воспитателей отряда занимайтесь вопросами школы. Следующий вопрос как раз ваш.
ВСЕ ТОТ ЖЕ ВАСИН
В кабинет вошел мужчина, на гладко стриженной голове ясно проступали два белых шрама, глубоко впавшие глаза смотрели настороженно.
— Васин, почему вы перестали посещать школу?
— A что мне там делать? Я ничего не понимаю. Да и зачем мне нужна ваша школа! Тридцать лет жил без нее и еще проживу. Читать, писать умею, с меня хватит!
— Нет, Васин, не хватит! У вас даже восьмилетки нет. Согласно постановлению вы обязаны...
— Ничего я не обязан! Я сюда пришел срок отсиживать, а не учиться!
— Вы не правы, Васин! Вы взрослый человек, хорошо работаете.
В кабинете начальника отряда идет длинный разговор, в котором участвуют все члены коллектива совета воспитателей. И врач, отвечающий за санитарное состояние в отряде, и секретарь из штаба, ответственный за погашение задолжностей и уплату алиментов осужденными. Успевает вставить слово мастер производственного обучения. Молчит только Васин.
— Ну хорошо! — говорит Варвара Александровна, — идите. Мы поговорим в школе. Я вас сегодня жду на первый урок. У меня как раз в вашем восьмом биология.
Осужденный неожиданно кивает головой и, облегченно вздохнув, уходит из кабинета начальника отряда.
После долгой беседы с Варварой Васин стал заставлять себя слушать объяснения учителей. Когда снова наваливалась хандра и невеселые мысли уводили в сторону, он вспоминал слова учительницы: «Настроение не должно давить на нас. Мы должны давить настроение». И Васин давил его. Брался за ручку, вычислял значения иксов и игреков, учил таблицу умножения, строение и функцию отделов мозга, изучал работу сердца и почек. В свободное время стал много читать. Он даже не предполагал, что это удивительно хорошо. Книги брал в школьной и колонийской библиотеках. Иногда Варвара Александровна приносила свои из дома. Их Васин буквально проглатывал. И отступила «лагерная скука».
— Не так я жил, не о том думал, — размышлял Васин, лежа на койке. — И здесь сижу из-за этой проклятой «белой головки», с «синим змием» внутри, из-за какой-то несчастной лишней стопки.
Все чаще и чаще задумывался и о прежней жизни и о будущей. — На поселение пойду, женюсь. Только бы жену хорошую найти. Новая жизнь рисовалась ему, кто бы мог подумать, розовой краской, именно розовой. Свою будущую жену представлял блондинкой, как Маргарита, только чуть моложе да потоньше. И своих будущих девочек, именно девочек, с розовыми бантиками на белых кудряшках.
— Ну и заработали большие полушария, — улыбался своим мыслям Васин.
Ушел Васин на поселение в начале августа, не успев попрощаться со своими учителями. Потом прислал письмо. Через два года придет еще одно, с фотокарточкой. Черноглазая молодая женщина с мягкой улыбкой сидит рядом с Васиным, а на руках у него маленькая крошка Олюшка. Это будет через два года. А сейчас еще не зима, а только первые ее признаки.
КУДРЯВЦЕВ