Чтение онлайн

КТО тот, кому можно доверять больше, чем всем буддам и мудрецам???

Джордж громко расхохотался. Конечно, Робот. Я. Джордж Дорн. Все три миллиарда лет эволюции значатся в каждом моем гене и в каждой моей хромосоме. И, разумеется, иллюминаты (и все, кто рядится под иллюминатов, находясь у власти) не хотели, чтобы люди когда-нибудь это осознали.

Джордж перевернул страницу и начал читать:

Если ты свистишь, когда писаешь, то задействуешь два сознания, когда вполне достаточно одного. Если ты задействуешь два сознания, то начинаешь конфликтовать с самим собой. Если ты конфликтуешь с самим собой, то любой внешней силе не составит труда тебя сокрушить. Вот почему Мэн-цзы писал: «Человек должен разрушить себя, пока его не разрушили другие».

За исключением абстрактного рисунка на странице три, который, видимо, изображал фигуру врага, двигающегося на читателя, это все, что было на развороте брошюры. Собираясь перевернуть третью страницу, Джордж обомлел: под другим углом зрения он увидел, что на рисунке изображены две фигуры, сцепившиеся в смертельной схватке. Я и Оно. Сознание и Робот. Память отбросила Джорджа на двадцать три года назад и он увидел маму, склонившуюся над его детской кроваткой, чтобы убрать его ручку с пениса.

Господи, ничего удивительного, что я хватаюсь за него всякий раз, когда мне страшно: это месть Робота, Возвращение Вытесненного и Подавленного.

Джордж начал переворачивать страницу снова и увидел в абстрактном рисунке очередную оптическую иллюзию. Под еще одним углом зрения это была пара, занимавшаяся любовью. В одно мгновение он снова увидел мамино лицо над кроваткой, только на этот раз более четко, и увидел в ее глазах обеспокоенность. Жестокая рука подавления была движима любовью: мать пыталась спасти его от Греха.

А Карло, вот уже три года мертвого вместе с остальными террористами из группы Моритури… Что побудило Карло и четверых других (Джордж помнил, что никому из них не было и восемнадцати) отправиться на митинг «Божьей молнии» и убить трех полицейских и четырех агентов секретных служб, воспрепятствовавших их попытке застрелить Государственного секретаря? Любовь, только сумасшедшая любовь…

Дверь открылась, и Джордж оторвал глаза от текста. В каюту вошла Мэвис, снова в свитере и брюках. У Джорджа мелькнула мысль, что, будучи правой анархисткой, как она себя называла, она одевается в стиле новых левых. Но ведь и Хагбард производил впечатление гибрида райхианского левака и зацикленного на самом себе дзэнского мастера. Наверняка в дискордианской философии скрывалось намного больше, чем он пока способен понять, но одно ясно уже сейчас: это и есть та система, к которой он шел так много лет.

– Ммм, – протянула она. – Люблю этот запах. «Черный аламут»?

– Ага, – ответил Джордж, чувствуя, что боится встретиться с ней взглядом. – Хагбард меня просветляет.

– Это видно. Из-за этого тебе вдруг стало неловко в моем присутствии?

Джордж поднял на нее глаза, потом снова отвел взгляд; он почувствовал в них нежность, но, как он и ожидал, в лучшем случае это была сестринская нежность.

– Просто я только сейчас понял, что наш секс, – пробормотал он, – намного важнее для меня, чем для тебя.

Мэвис села на стул Хагбарда и ласково улыбнулась.

– Ты лжешь, Джордж. Ты хочешь сказать, что он намного важнее для меня, чем для тебя. – Она начала набивать трубку. «Господи Иисусе, – подумал Джордж, – неужели Хагбард прислал ее, чтобы она перевела меня на следующую ступень?»

– Не знаю, наверное, я имел в виду и то, и другое, – осторожно произнес он. – Тогда эмоциональный подъем ощущала ты, а сейчас охвачен эмоциями я. И я знаю, что не смогу получить то, что хочу. Никогда.

– Никогда – это долгий срок. Давай просто скажем, что ты не получишь это сейчас.

– «Смиренье бесконечно», – снова процитировал Джордж.

– Не начинай себя жалеть. Ты сделал открытие, что любовь – это нечто большее, чем просто поэтическое слово, и захотел ее здесь и сейчас. Ты только что познал два других состояния, которые раньше были для тебя просто словами: шуньята и сатори. Разве этого не достаточно для одного дня?

– Я не жалуюсь. Я знаю, что фраза «смиренье бесконечно» подразумевает и нескончаемое удивление. Хагбард обещал мне счастливую истину, и она открылась.

Мэвис наконец разожгла трубку и после глубокой затяжки протянула ее Джорджу.

– Ты можешь быть с Хагбардом, – сказала она.

– Хм? – пробормотал Джордж, затягиваясь не очень сильно, поскольку все еще был под приличным кайфом.

– Хагбард будет тебя любить и трахать. Конечно, это не одно и то же. Он любит всех. Я еще не поднялась на эту ступень. Я способна любить только равных мне. – Она насмешливо улыбнулась. – Естественно, это не означает, что ты не можешь сексуально меня возбуждать. Но сейчас, когда ты знаешь, что есть нечто большее, чем это, тебе хочется сразу полный набор, верно? Так что попробуй Хагбарда.

Джордж рассмеялся, внезапно ощущая беззаботность.

– А что! Попробую.

– Вздор, – резко сказала Мэвис. – Ты разыгрываешь нас обоих. Ты высвободил часть своей энергии и сейчас, как любой на этой стадии, хочешь доказать, что для тебя больше нигде не существует препятствий. Твой смех меня не убедил, Джордж. Если есть какое-то препятствие, не отворачивайся от него. Не делай вид, что его нет.

«Смиренье бесконечно», – подумал Джордж.

– Ты права, – твердо сказал он вслух.

– Так-то лучше. По крайней мере, ты не начал ощущать за собой вину из-за существования этого препятствия. Это был бы бесконечный регресс. Следующая стадия – это ощущать вину за то, что ощущаешь вину… и довольно скоро ты снова попадаешь в ловушку, пытаясь быть правителем государства Дорн.

– Роботом, – уточнил Джордж.

Мэвис сделала глубокую затяжку и пробормотала:

– Ммм?

– Я называю его Роботом.

– Ты позаимствовал это словечко у Лири, который пользовался им еще в середине шестидесятых. Я все время забываю, что ты был вундеркиндом. Я прямо вижу, как ты, восьми- или девятилетний очкарик, сидишь, ссутулившись, над какой-нибудь из книжек Тима. Должно быть, ты был тот еще ребеночек. Наверное, тебя часто колотили?