Чтение онлайн

Ватага Разина объявилась у входа в дельту Волги пятого августа, встав лагерем на острове Четыре Бугра. В тот же день они отправили в Астрахань свою станицу — что-то типа посольства, в которое сам атаман, разумеется, не вошел. Цель посольства была простая — казаки пытались договориться с воеводами о свободном проходе, без пушечной пальбы и прочих неприятностей. Переговоры, насколько я понимал, шли трудно, и лишь через десять дней Разин согласился отдать все пушки — и персидские, и уворованные в Яицком городке, передать астраханским властям пленников, захваченных им по городам и весям прибрежной Персии. Кажется, воеводы настаивали на полном освобождении стругов от огнестрельного оружия, включая в сделку ещё и ручные пищали, но на это казаки не пошли.

Пятнадцатого августа ватага, поимевшая ещё немного добычи с проплывавших мимо Четырех Бугров кораблей, тронулась с места и через два дня остановилась перед зоной обстрела пушек с астраханской крепости. Начались новые переговоры — уже более быстрые, поскольку послам не нужно было плавать туда-сюда по Бахтемиру, чтобы согласовать условия.

Это были последние полученные нами сведения — караван, который нам их передал, покинул Астрахань утром восемнадцатого числа, добравшись до нас только двадцать восьмого. Теоретически Разин мог уйти следом — и тогда он уже находился где-то в районе Царицына, а мы безнадежно опаздывали. Но это лишь в том случае, если наши соглядатаи были обнаружены и посажены под замок; кроме того, казаки должны были как-то обезвредить и наши дозоры на берегу реки, причем полностью, не упустив даже конных татар. В это не верили ни я, ни Трубецкой, ни стрелецкие сотники, но всё равно прискакавший татарин с письмом от десятника Попова, снял тяжелый камень с моего сердца.

Попов не знал, поверил ли Разин в то, что флот царевича идет по его душу и что этот флот будет стоять у Дмитриевска до подхода подмоги. Но эти сведения к атаману точно попали, поскольку весть о приходе царских войск шла и сверху, от астраханских воевод, которым Попов вручил моё послание, и снизу, от завсегдатаев распивочных заведений, где пьянствовали подчиненные десятника. Но вторые переговоры Разина с воеводами Астрахани явно не задались — стороны обменялись несколькими посылами, а потом всё застопорилось. Ходили слухи, что Разин отказался отдавать пушки и пленных, а также захотел обменять некоторые товары, которые занимали много места, на серебро или на золото. Но на это уже не пошли воеводы.

Крепостные пушки при этом постоянно находились в боевой готовности — то есть если бы флот Разина решил уйти, он бы попал под залп сразу десятков орудий.

Но ни одна готовность к бою не может продолжаться бесконечно. Через неделю пушкари, стрельцы и воеводы расслабились, успокоенные поведением казаков, чуть снизили уровень тревоги — и тут же были наказаны за это, словно Разин имел среди астраханского войска глаза и уши. Я не исключал, что так и было — этот атаман явно не надеялся на слепую удачу, действовал зряче, а, значит, имел везде соглядатаев, которых наверняка соблазнили ещё его послы сразу после приезда. Возможно, какие-то «закладки» казаки сделали и пару лет назад, а то и того раньше — просто на всякий случай.

Ушли струги Разина в ночи, когда за ними никто не следил, а землю освещала лишь неполная луна. Каким-то чудом они не налетели ни на одну из мелей и сумели удержаться в фарватере — тут я тоже подозревал помощь от местных рыбаков, — а уже спустя час, когда поднялась тревога, были вне досягаемости астраханских пушек. Наверное, воеводам стоило организовать преследование, но об этом Попов ничего не писал — да я и сам сомневался в том, что эта погоня хоть что-то дала.

Из Астрахани ватага сбежала двадцать шестого августа и должна была добраться до Царицына пятого или шестого сентября. Письмо от Попова мы получили в Камышине двадцать восьмого, и у нас оставалась неполная неделя, чтобы спуститься до Царицы и подготовить там позиции, на которых мы будем принимать бой.

Была в письме Попова и весточка для меня — Дорманн о чем-то общался с одним из казачьих атаманов, но доподлинно узнать содержание беседы стремянным не удалось.

* * *

Стольник и воевода царицынский Андрей Дементьевич Унковский мне сразу не понравился. Частично в этом виноваты те учебники истории, по которым я учился — в них именно этот человек был виноват в том, что Разин дважды спокойно проходил на Волгу и один раз смог с неё уйти. Два года назад Унковский не стал открывать по стругам Разина пушечную стрельбу, что закончилось разорением Яицкого городка, убийством тамошнего стрелецкого головы Ивана Яцына и почти двух сотен стрельцов-годовальщиков. Ну и Каспийским походом Разина тоже, которым он принес неисчислимые страдания персидским подданным и разрушил намечающийся союз между Россией и Персией.

Но и сам воевода добавил негативных впечатлений. Нашему визиту он явно не обрадовался, особенно после того, как понял, что ему придется воевать, чего он не хотел всей душой. Унковский вообще был настолько мирным, насколько это возможно в этот неспокойный век, а своё назначение в Царицын воспринимал как наказание — хотя любой другой стольник ухватился бы за эту возможность сделать карьеру обеими руками и всеми ногами.

У него и с крепостью сложилось не очень — обычный квадрат с четырьмя башнями по углам и тыном между ними, небольшой ровчик, по дну которого нес свои невеликие воды какой-то безымянный ручей. Зато подъезд к воротам был широким, как и сами ворота — если кто задумает осаду по всем правилам, по такой дороге удобно подтаскивать таран. Впрочем, брали город только при Разине, да ещё казаки Кондратия Булавина отличились, хоть и ненадолго, а вот Пугачев преодолеть стены так и не смог — но это случится только через сотню лет, когда здесь появится нормальная крепость и умелый воевода.

Как и у Камышина, городская пристань располагалась не на самой Волге — здесь под неё использовали более спокойную Царицу.

— Нет, ты не готов к войне, Андрей Дементьевич, — печально произнес я, закончив осмотр вверенного заботам Унковского хозяйства. — Война, понимаешь, на пороге, а ты — не готов. Куда ты со своих пушек собрался стрелять и по кому?

Воевода молча склонил голову.

Артиллерия в крепости была мощная, но крепостными можно было назвать лишь четыре орудия, очень похожие на «единороги» мастера Андрея Чохова. Огромные дула, в которые я при желании мог засунуть голову, массивные лафеты, которые просто так ворочать никто не будет. И скромный боезапас, около двадцати ядер на орудие, причем эти ядра ещё надо было доставать из арсенала и переносить к артиллерийскому бастиону — небольшой земляной насыпи внутри крепости, которая позволяла вести огонь в сторону Волги поверх частокола.

Были, конечно, и другие пушки, поменьше калибром, но они частью лежали в арсенале — небольшом сарайчике у северной стены, — частью стояли на башнях. Пушкарей было немного, так что во время боя воевода должен был выбирать, куда посылать этих умелых ребят — то ли на Волгу смотреть, то ли опасный участок оборонять.

Честно говоря, меня даже стрельцы смутили — их было четыре сотни, собранные по городкам Волги, что выглядело грозной силой, но в реальности было не более чем собранием кое-как вооруженных людей самого разного возраста и состояния здоровья. И да, основной огневой припас у них тоже хранился в арсенале, а на службу они ходили с натуральными копьями. Впрочем, по словам Трубецкого, в полках нового строя копейщики имелись — видимо, как тяжкое наследие испанских терций.

— Итак, Андрей Дементьевич, — продолжил я. — Буквально через несколько дней к городу подойдет двадцать стругов атамана Разина… кажется, ты с ним уже знаком? Что ты думаешь делать в связи с этим?

Я и сам видел, что больше всего Унковский хотел запереться в крепости, выставить наличные пушки так, чтобы казаки их видели — и не высовываться, пока струги Разина не пройдут дальше по своим делам. Но он также понимал, что меня такой ответ не устроит. И ещё он постоянно косился на Трубецкого, который имел вид хмурый и задумчивый — и нельзя было сказать, кого из нас воевода опасается больше.