Чтение онлайн

И с пушками что-то надо было делать. Например, было очень плохо с артиллеристами — кто-то умел стрелять, кто-то нет, централизованного обучения не было, нужного количества мастеров тоже. Спасались наемниками из Европы, где сейчас многие кампании остались не у дел, но они стоили серьезных денег. Не зря первое, что сделал Петр после поражения под Нарвой — создал артиллерийскую инженерную школу. По-хорошему, эту школу надо создавать прямо сейчас, но мне нужно было обосновать эту идею перед царем. Я надеялся, что после этого похода смогу доказать Алексею Михайловичу необходимость подобных развлечений.

— Да бог его знает, как лучше, Юрий Петрович, бог его знает, — я безразлично пожал плечами. — Только у меня чувство, что мы пытаемся кого-то догнать, а этот кто-то слишком для нас быстр, и об этом стоит поразмыслить отдельно. Но нам нужно знать, сколько в России живет народа, и понимать, как этот народ быстро превратить в регулярную армию.

* * *

Брать из Москвы всех выделенных нам стрельцов мы не стали. Трубецкой с Дорманном что-то посчитали, прикинули — и вышло, что быстрее будет отправиться малым отрядом в две сотни стрельцов, а недостающих набрать по дороге.

«Чем больше караван, тем медленнее он идет», — рассудительно пояснил голландец, и с ним был вынужден согласиться даже князь.

Вот пушки мы взяли все — десять штук, вместе с уже готовыми лафетами, а также с запасом ядер и пороха. Хозяйство вышло тяжелым, так что под него и был выделен целый дощаник, который заодно вёз и полсотни пушкарей — в тесноте, да не в обиде.

А обычных стрельцов решили набирать в Нижнем и в Казани — и там же ещё конных татар с баржами взять. Царское повеление в эти города ушло, так что каких-то проблем я не ожидал. К тому же по данным Разрядного приказа в Царицыне сидели четыре стрелецкие сотни при четырех пушках — с учетом нашего флота это была грозная сила, которая должна была смести ватагу Разина, если та вздумает не подчиниться прямому приказу. Ну и в Астрахани кое-что имелось — ещё в прошлом году гарнизон этой южной крепости был увеличен до четырех полных приказов, а это без малого четыре тысячи воинов с мушкетами.

В общем, по моему разумению, у Разина не было перед нами ни малейшего шанса. И хотя царь напоследок пенял мне, что я решил идти сам воевать, но я не поддался на его уговоры. Конечно, сейчас такое время, что всяким царям и королям вовсе не обязательно было идти впереди войска на лихом коне — для этого генералы и полковники имелись. Но я считал, что какая-никакая слава мне не помешает — правда, я не был уверен, что слава победителя Разина мне нужна.

Да и сама идея путешествия по Русскому царству мне импонировала — хотелось посмотреть, как всё происходит на самом деле, а не в учебниках истории. Впрочем, я уже прожил в этом времени несколько месяцев и точно знал, что жизнь тут примерно такая, как и в конце XX века — за исключением деталей. Но в моих силах было сделать так, чтобы всё было чуть более похожим.

Картошку мне купец Мейерс привез — не затребованные двести пудов, конечно, но пару мешков, что обнаружились у его знакомого, смог подкинуть. Картошка эта действительно напоминала «земляные яблоки» — то есть была мелкой, зеленоватой и желания тут же отправить её на сковородку не вызывала. Но я всё же попробовал. Почистил штук двадцать клубней на кухне, удивившись толщине кожуры и изрядно переполошив дворцовую прислугу, затем сварил их в соленой воде, залил постным маслом и посыпал луком. Получилось вполне приемлемо — если, конечно, не обращаться внимания на то, что после очистки клубни размером были как крупный горох.

Трубецкой, кстати, мои кулинарные способности не оценил, хотя и отметил, что блюдо получилось съедобным. Впрочем, я решил ещё раз попробовать по осени, когда созреет мой урожай, на который я, правда, особо не надеялся.

Мы и так опоздали с посадкой — родители, которым в начале девяностых перепали стандартные шесть соток под Шатурой, сажали на своей фазенде исключительно картошку, потому что с ней и проблем меньше, и если украдут — не так жалко. Разумеется, меня тоже привлекали в качестве бесплатной рабочей силы, так что я таскался с лопатой и тяжелыми мешками по электричкам и переполненным желтым «скотовозам», вскапывал и боронил давно непаханую целину, засыпал её пеплом от сожженных веток и сажал картошку на необходимую глубину. Делали мы это на майские праздники, вместо отмененной новой властью демонстрации.

Мне пришлось заниматься картошкой уже в конце мая по нынешнему стилю — то есть фактически уже в июне, если считать по григорианскому календарю. Управляющий в Черкизово выделил мне сотку земли, прямо рядом со своей усадьбой — хотел и больше, но я отбился. Местные крестьяне под моим наблюдением всё вскопали и разрыхлили, просыпали лунки золой и смогли посадить клубни примерно так, как и положено по классике.

Самое главное, правда, начиналось уже после моего отъезда, так что пришлось назначать крайнего, то есть авторитетного наблюдателя из царской семьи. Им стала сестра Алексея Евдокия — двадцатилетняя девица, которая переносила проживание в Преображенском хуже всех, а потому отличалась почти несносным нравом. Но меня она худо-бедно слушалась, внимательно разглядывала нарисованные мною картинки с изображением картофельного куста, обещала следить, чтобы вокруг них не было сорняков — не сама, конечно, а с помощью специально обученных людей. Ну и поклялась, что раньше начала сентября никто кусты с цветами срывать не будет, как бы они не были красивы. Заодно я научил Евдокию, как проверять готовность картошки к уборке урожая — и призвал её не бояться испортить несколько кустов.

В общем, я мог надеяться, что к моему возвращению у меня будет понимание того, насколько затянется внедрение картошки в российские реалии второй трети семнадцатого века. Я рассчитывал управиться лет за десять — если, конечно, Бог даст, и я смогу выжить после неведомой хвори, которая должна отправить моё тело на тот свет.

Глава 12

Пороховой заговор

Нижний Новгород встретил нас дикой суетой на воде и какой-то посконной тишиной на высоком холме, на котором стоял Кремль. Я когда-то бывал в этом городе — он тогда ещё назывался Горьким, — но с такого ракурса мне его видеть не доводилось. Что-то похожее на мои воспоминания было, конечно — кирпичные стены, спускавшиеся к самой воде, два заметных съезда, по которым вверх и вниз тянулись вереницы телег. Вот только в самом Кремле, кажется, был застроен каждый квадратный метр — с обрыва холма смотрели бревенчатые дома и одинокий скромный дворец, который, видимо, был домом местного воеводы, князя Максима Ивановича Нащокина, какого-то дальнего родственника Ордин-Нащокина. Я об этом не подумал, а вот Трубецкой озаботился — и взял у главы Посольского приказа письмецо к местному представителю его рода.

Суета у берега стояла знатная — там вроде даже была очередь на загрузку и погрузку, все торопились, мы проплыли мимо пары громких скандалов с посыланием оппонентов по какой-то матери и хватанием друг друга за бороды, а ещё в одном месте группа товарищей сосредоточенно кого-то лупила. Поднятый местными обитателями крик сливался в один неясный шум, разобрать в котором отдельные слова было невозможно.

Для нас было выделена отдельная стоянка чуть дальше, примерно в том месте, где в будущем будет построена грандиозная Чкаловская лестница, а сейчас имелся лишь покрытый свежей травой крутой склон. Там же стоял и Орёл' — он сумел преодолеть все сложности плавания по Оке и прибыл за несколько дней до нас, хотя несколько раз садился на мель и потерял свой единственный якорь. Мы же дошли более удачно — даже мели счастливо избежали; я благодарил Провидение и лоцмана, которого где-то откопал Трубецкой — глубокого старичка, который рулил передовым стругом, а на попытку завязать разговор лишь низко кланялся, называл меня боярином и соглашался со всем, что я скажу. Его хитрость я раскусил всего лишь с третьего раза, после чего оставил этого лиходея в покое — кажется, к облегчению князя, который не знал, что я пытался выспросить. Я же всего лишь думал ещё и о Навигацкой школе, а также об учителях, которые будут учить будущих учеников. Но этот старичок явно не подходил на роль учителя, хотя на практике мог серьезно поднатаскать будущих гардемаринов.

Он и ушел также, называя меня боярином и благодаря за выплаченные в виде премии пятьдесят копеек. От путешествия по Волге этот дедок ещё в Мытищах отказался наотрез — реки, мол, не знаю, — и от помощи в возвращении обратно тоже. Так что он просто спустился на берег и как-то споро затерялся в толпе. Трубецкой предположил, что он простой наймется на какой-нибудь караван, которые постоянно шли в сторону Москвы — такие специалисты были очень востребованы.