Чтение онлайн

Старший громко кашлянул и, хлестнув плетью коня, поднял его на дыбы. Галия засмеялась, любуясь Федором, и, зачерпнув ковшом из ведра, спросила его:

— На голову лить? — будто братьев совсем и не было рядом. Она уже забыла о том, что минутой раньше боялась ссоры или драки.

И тут началось. Кто-то из братьев отвязал лошадь объездчика и со стреляющим щелчком стеганул кнутом по ее крупу. Она призывно заржала и отбежала в сторону.

— У меня, между прочим, и ружье есть, — проговорил сквозь зубы Ромашкин. И добавил: — Я объездчик всего района. И вам за нападение на пост может не поздоровиться.

Всадники загалдели разом:

— Будь ты хоть генералом!

— Сестру мы тебе не отдадим!

— У нас на Галию договор есть с другой семьей.

— Пока ты в тюрьме сидел, ее уже сосватали.

— Да и Салим каждый день ей приветы передает.

Галия скрестила руки на груди:

— Замолчите! Все равно по-вашему не выйдет!

Старший оттеснил ее конем, расправил рукавом усы, хищно прищурил черные сверкающие глаза и произнес вежливо, обращаясь к Федору:

— Ты крадешь нашу сестру.

Ромашкин заметил, как он вытянул из-за голенища кнут и размотал его, как побледнела Галия и пододвинулась к нему.

— Я его полюбила. Это мой любимый человек. А вы бик нашар ипташляр — очень плохие, худые люди!

— Уберите Галию! — старший скривил губы усмешкой и кивнул братьям. — А тебе я вот что скажу. У нас не любят по-воровски. И за позор так легко не отделываются. Запомни это, объездчик. А ты, сестра, собирайся. Мать заболела у нас! Слышишь?

У Галии затрепетали густые ресницы, она сразу сникла, сжалась, как от удара, стараясь унять задрожавшие губы и стараясь скрыть то, что черные глаза ее стали туманиться от слез. Она неловко переступила босыми ногами, споткнулась обо что-то и оперлась рукой на плечо Ромашкина. Кивнула, мол, не сердись, в доме горе, до свидания.

И молча пошла рядом с конем старшего брата. Двое из братьев, недобро оглядываясь на него, догнали их и так они спешили по дороге, ведущей к далекому степному горизонту: Галия в середине, они — по бокам.

«Тихая родилась. Ушла, как арестованная», — определил Федор, чувствуя, как обида накатила на сердце, и на небе, и на земле сразу стало пусто. И в этой радости ему не повезло! А еще хуже, что ему стало казаться — все люди на земле против него, только и ждут, когда он оступится или даст в чем промашку. Теперь они с Галией, видать, не скоро встретятся, в ее дом он, конечно, никогда не войдет, так и будет носить на сердце тоску и одиночество, а без Галии и солнце будет печь с ожогами, и ветер забивать глотку, и дожди холодные, как ледяная вода, да и вновь станет часто спотыкаться.

Ромашкин и Галия не виделись несколько дней. Как-то случилось ему быть в Карагайке по делам, проезжал он мимо ее дома, и, как загадал, распахнулось ему навстречу окно, и он увидел лицо Галии и косу поверх цветастого халата.

Что уж она там закричала, он не расслышал, только заметил, что рада его видеть, метнулась от окна куда-то, а потом раскрыла ворота и встала перед ним, с горевшим румянцем на лице, и руки не знает куда девать. Он попросил воды, и она вынесла ему ковш ядреного кумыса.

— Ты меня забыл уже? — спросила она, бледнея и наблюдая, как он жадно пьет.

— Не знаю, кто кого… А только без тебя… как-то неуютно.

Услышав «и мне», подал ей ковш, коснулся ее полной руки, задержался. Что-то его толкнуло припасть и наклониться к лицу и закрыть глаза, чувствуя ее жадные и властные губы. Отдышавшись, Галия оглядела его с ног до головы и, любуясь им, проговорила ему и самой себе, словно поклялась:

— Никому я тебя не отдам! Слышишь, Ромашкин!

Конь вынес его в степь, и Федор скакал, не разбирая дороги, навстречу Уральским горам, над которыми опрокинулось вечернее алое небо, навстречу уставшему солнцу, прислонившемуся раскаленным боком к одной из больших острых вершин. Другой такой, как Галия, ему не найти! Не встретить, чтобы душа пела и была в другой душе, чтобы просто вот так — жить рядом и стать самым что ни на есть счастливым по самую макушку.

…После детского откровения в любви и настороженных угроз братьев жизнь повернулась к ним какой-то важной и грозной своей стороной, они растерялись и стали отвечать каждый за себя и друг за друга.

Они встретились тайком на берегу реки, где под тяжелыми ветлами почти зарылась в песок избушка-стоянка для отдыха доярок. С неба, которого не было, бесконечно обрушивался ливень — хлещущий и ухающий — и все заливал вокруг, и это было похоже на потоп.

Ромашкин и Галия столкнулись у входа и вошли в сухую темноту избы.

Он отыскал и кое-как зажег свечку. Рассматривая освещенную тишину, прижимался жестким от влаги плащом к ребристому косяку проема вместо двери, а Галия в белом платье, облепившем ее могучее, исходившее паром тело, стояла перед ним, приглаживая ладонью черные волосы, смахивая рукой капли и отглаживая раскрасневшиеся щеки.

Он думал о белом платье Галии, мол, наверно, шелковое, и закрыл глаза. Никогда не видел больших телом татарок.

В темном проеме за ними, как шелестящий цветной занавес, колыхался топотавший ливень.

Федор услышал вздрагивающий шепот Галии:

— Я совсем пришла.

— Как это?

— Ушла я из дому. К тебе.

— Вот так… сразу?

— Мне все равно там житья нет. Сватают. Каждый день женихов водят братья и водку пьют.

— Значит, ты насовсем ушла?