Золотарь
Шрифт:
Все оторопело смотрели на него. «Эх и важный же господин!» — доносилось из-за столиков. Мне сделалось досадно. Почему эти негодяи считают важной персоной моего дворецкого, а не меня?! И тогда со всей возможной надменностью я произнес (до сих пор за это стыдно):
— Пошел прочь, хам! Не видишь — я беседую. Поди и доложи госпожам баронессам, что я прибуду к отъезду. Все ясно?
По столикам прокатился ожидаемый шепот: «А юнец еще важнее! Кто бы мог подумать?!» Дворецкий побагровел от унижения. Я побагровел также — от смущения, ведь до сей поры я разговаривал с ним почтительно и обращался исключительно на вы. К тому же дворецкий был как минимум втрое старше меня.
— Будет исполнено, господин барон! — прошипел дворецкий, исчезая. Если бы он мог, он растерзал бы меня на части.
Из-за стола поднялся Михаэль.
— Господин барон, — сказал он, — простите нам нашу оплошность. Видите ли, — он прокашлялся, -
высокопоставленные персоны вроде вас редко захаживают сюда — в этом ваш слуга прав.
— Зато придурков всяких здесь больше, чем надо, — сказал смуглый егерь, хотел добавить что-то еще, но умолк, придавленный тяжелым взглядом Михаэля.
— В общем, — сказал Михаэль, — примите наши
извинения и, если это не составит вам труда, соблаговолите выпить с нами глинтвейну.
Егеря с недоумением уставились на своего вожака, но тот, нимало не смутясь, развязал свой поясной кошель, достал оттуда два золотых, щелчком пальцев подозвал целовальника и заказал:
— Глинтвейну! Самого лучшего! Да пошевеливайся! Господин барон спешит.
— Позвольте, — сказал я, — я расплачусь. Мне кажется, вы отдали последние…
— Не стоит, господин барон, — сказал он. — На этой территории позвольте мне считать вас своим гостем.
Вскорости принесли глинтвейн, и, сделав несколько глотков этой терпкой, чуть сладкой жидкости, я почувствовал себя тепло, благостно и уютно. «Какие, — думалось мне, — все же благородные и замечательные люди эти егеря!» Захотелось сделать им что-нибудь хорошее. И неожиданно для себя я выпалил:
— А что, ребята, идите ко мне на службу! В который уже раз над нашим столом повисло молчание.
— Вы не шутите, господин барон? — помолчав, спросил Михаэль.
— Нисколько.
— Вы, если я правильно понял, предлагаете нам пойти к вам на службу?
— Конечно. Не шутки же я с вами тут шучу…
— Гм, — сказал Михаэль, — предложение ваше интересное. Но, — продолжил он после некоторой паузы, — что вы, господин барон…
— Можно просто — Кристоф.
— …но что вы, господин барон, — развивал Михаэль свою мысль, казалось, пропустив мою реплику мимо ушей, — имеете в виду под словом «служба»? Надеюсь, вы не заставите нас надеть ливреи и прислуживать вам за едой? Или одевать-раздевать вас? Или, скажем, мыть полы?
— Ни того, ни другого, ни третьего, — сказал я. — Ни в коем случае. Слуг у меня, поверьте, хватает. Я даже поувольнял половину из них. Служба же ваша будет состоять в том, чтобы вы выезжали со мной на охоту.
— А где мы будем жить? — вмешался приземистый. — Чтоб я в этом вашем замке Дахау поселился!… Тьфу! Там нежить одна!
По-моему, он имел в виду моих слуг.
— Хорошо, — сказал я. — Около замка есть, насколько я помню, большой пустующий флигель. Приведите его в порядок и можете жить там.
— Лично я, — сказал кудрявый, — едва ваш замок
увижу, так меня аж мороз по коже продирает…
— Истинная правда, — сказал крепыш. — Вы уж, милостивый государь, простите, но замочек ваш противный какой-то.
А горбоносый, подмигнув, громким театральным шепотом сказал:
— Сударь, мой вам совет: не берите на службу этих двух трусишек!
Егеря расхохотались. Улыбнулся и я.
— Теперь, — сказал Михаэль, — что касается оплаты…
«Сколько же им надо платить?» — размышлял я и наугад выпалил:
— Пятнадцать золотых вас устроят?
— В месяц, — сказал Михаэль.
— В месяц.
— Каждому, — сказал Михаэль.
— Каждому, — подтвердил я.
— По рукам! — радостно заорали все четверо.
«А не очень ли огромные это для них деньги? — подумал я. — Шестьдесят в месяц, семьсот двадцать в год? Да плевать на деньги! У меня — миллионы! Что ж мне, торговаться из-за грошей?!»
— По рукам! — сказал я.
Мы познакомились. Егеря со сломанным носом звали Клаус, приземистого — Шульц, а кучерявого — Гейнц.
— А теперь, ребята, — сказал я, — давайте выпьем еще.
— За удачную службу! — провозгласил Михаэль.
— За хорошую охоту! — добавил Клаус.
— За крепкую дружбу! — Приземистый Шульц поднялся с бокалом.
— И за новую работу! — закончил Гейнц.
Стекло наших бокалов зазвенело.
В скором времени я и четверо моих новых слуг были у ворот городской ярмарки, где уже нервничали обе госпожи баронессы, возмущенно сопел дворецкий, скучат на облучках кучер.
— Ну наконец-то, господин барон, наконец-то! — Дворецкий бросился мне навстречу. — Мы уж так волновались, так волновались!
«Как же, — подумал я, — волновался ты, особенно после пивнушки».
— А позвольте спросить, — продолжал дворецкий, — что делают здесь эти господа? — Он указал на егерей. — Я полагаю, господин барон, вы пригласили ваших новых друзей в замок? — В голосе его звучал сарказм. Он оказался ядовит, мой дворецкий.
— Ошибаетесь, — невозмутимо отвечал я. — Эти господа наняты мною на работу в качестве егерей.
— А-а, — протянул дворецкий. — Господин барон собираются поохотиться. Ну, ну.
— Кристоф! — Из экипажа выглянула мать. Ее голову, как я заметил, украшала обновка: какой-то чудовищный не то чепец, не то шляпка. — Кристоф! Сынуля! Садись в экипаж! Едем!
Я оглянулся на егерей. Те уж восседали на гордых жеребцах-красавцах, насмешливо поглядывая в мою сторону.
К черту! Внезапно понял я: к черту экипаж! К черту «сынулю»! Я больше не «сынуля»!