Зодчие
Шрифт:
Таких пауков, высасывавших из народа последние соки, было в Казани немало. Работая на них, ремесленники выбивались из сил, а жили впроголодь, и не раз бунтовали, но всякая попытка возмущения кончалась кровавой расправой.
– Ты от работы всячески отбивайся, - наставлял Никиту товарищ.
– Меня некому было предостеречь от этого жадины ненасытного... Погляди, каков я стал. Совсем извелся, а был молодец! Тебя хоть спасу...
Никите не дали есть ни вечером, ни утром.
Курбан плетью и кулаками старался вколотить в него уменье. Никита стоял на своем. В его душе росло упорство и гнев на хозяина.
Обозленный двухдневной возней с неуклюжим рабом, Курбан пустил в ход плеть:
– Вот тебе, урус, собака! Вот тебе!
Кровь проступила через рубаху. Булат стонал:
– Смертынька моя пришла... Прощай, Кондратий...
Самсон вступился за избиваемого:
– Эй, хозяин, нехорош дело! Зачем старый человек бьешь?
– Твое это дело?
Курбан мимоходом стегнул армянина и вновь набросился на Никиту с плетью. Неистово хлеща старика, он свирепел с каждым ударом.
Татарин повалил Никиту на пол и топтал ногами. Старик лишился чувств и лежал как мертвый. Курбан опомнился, пробормотал со злостью:
– Сдох!
Кондратий наклонился к товарищу:
– Дышит... живой...
– И с укором Курбану - Не жалко двух тэнга? Не годен человек к работе - продай!
– Э-э! "Продай, продай"... Кому бездельник нужен?
– Сбудем. От медника Гассана я слыхал, управитель сеида76 ищет садовника. Туда старика и спихнуть. Барыш получишь!
– Какой барыш! Хоть бы свои вернуть!
Булат открыл глаза, застонал.
– Живуч, негодный! Коунрад, отведи его домой. Скажешь старшей ханым77, пусть хорошо покормит дня три...
– И вдруг испугался: - А если не купят уруса?
– Я его подучу, как себя за хорошего садовника выдать.
– А он и там не годен окажется?
– Нам какое дело? Его спина в ответе...
– Ты хороший раб, Коунрад!
Глава V
ВО ДВОРЦЕ КУЛШЕРИФА
Хитрость, придуманная Кондратием, удалась, хоть и дорого обошлась Булату. Старик попал туда, куда прочил его москвич. Кондратий расстался с товарищем, с которым можно было говорить о потерянной родине, делиться горем... Он пожелал Никите удачи на новом месте:
– Там полегче будет... А мне уж недолго работать на Курбана, он немало людей переморил...
Уединенным было владение духовного владыки казанских мусульман сеида Кулшерифа. Еще можно было попасть в селямлик78 с разрешения нишана79 Джафара-мирзы, но никто не проникал на женскую половину дворца, где под строгим надзором Кулшерифовой матери жили жены первого казанского вельможи. Внутренний двор женского помещения был занят садом; туда и поставил Джафар-мирза старого Никиту ухаживать за цветами и деревьями.
Обилием садов не могла похвалиться Казань - слишком скучился огромный город в крепких дубовых стенах с десятью воротами, откуда шли дороги на все стороны: в Сибирское царство, к соседним ногаям, в Крым, в Москву.
Хорошо было в саду Кулшерифа-муллы. Кроны лип ежегодно подрезались; под их тенью царила прохлада в самый знойный день. Ветры, поднимавшие пыльные вихри в закоулках бедноты, не залетали в сад, за высокие стены. Большие пестрые бабочки яркими пятнами метались среди деревьев...
Однажды к Никите подошла женщина в халате, накинутом на голову:
– Ты русский? Свой?
– А, ты землячка!
– догадался старик.
– Зовут как?
– На Руси Настасьей звали.
– Женщина сбросила халат, подняла черное волосяное покрывало.
– Гляди...
На Булата смотрели огромные блестящие глаза в темных впадинах. Лицо полонянки исхудало, на почерневших губах была скорбная улыбка.
– Зачем открылась? Покарают...
– Кого карать-то? Последние дни доживаю. Сглодала чахотка...
– Настасья кашлянула. На губах показалась кровь.
Женщина подвела Никиту к скамейке, усадила. Булат выслушал скорбную повесть Настасьи.
Она была крестьянка из-под Нижнего Новгорода. Десять лет назад на родную ее деревню неожиданно налетели татары. Кого поубивали, кого похватали в плен. Стала рабой и Настасья, которую полонили с грудным ребенком. О судьбе мужа Настасья ничего не знала: жив ли он, тоскует ли по жене и дочке на родной стороне...
– Дочка у меня растет, - шептала Настасья, - Дунюшка... Десять годков одиннадцатый... Дедушка, возьми на попечение сиротку! С тем и пришла к тебе...
– А льзя ли мне с ней видеться?
– Я сказала, что ты ей дедушка. Старая ханым добрая - я упрошу, она позволит. Я с Дунюшкой по-русски разговаривала, сказки рассказывала, песням нашим учила, покуда голос был... Умру - все позабудет...
– Не позабудет, коли к ней доступ мне дадут, - уверил женщину старый зодчий.
На следующий день Настасья привела Дуню. Девочка в смущении пряталась за мать. Булат все же рассмотрел ее: круглое личико, румяные щеки, голубые глазки... Татаркой Дуню делал наряд: белая рубашка, широкие красные шальвары, остроконечные туфли - бабуши - на ногах. Русые волосы заплетены были в косички с привешенными к ним мелкими серебряными монетками.
– Дуня, доченька, это дедушка твой. Поговори с ним, - упрашивала мать.
– Он добрый, он скоро один у тебя останется...
– А ты уедешь, мама?
– Уеду, доченька, уеду...
– с тяжелым вздохом сказала мать.
– Далеко уеду...
Вскоре Дуня привыкла к новому дедушке. Настасья недаром торопилась сдружить дочку с Никитой. Дуня стала прибегать к старику одна: мать уже не поднималась.
Ни одного близкого человека не было у рабыни Настасьи, и только встреча с Никитой вселила в душу женщины надежду, что Дуня не останется одиноким, заброшенным зверьком в многолюдном дворце Кулшерифа.