Чтение онлайн

— Ты понимаешь? Он положил мой палец на крючок. И нажал на него. Прострелил себе голову моими руками. Вернее, моим пальцем. Я не стрелял в него. Не по моей это части. Он хотел, чтобы я сделал это, поскольку решил, что тогда ему будет дано прощение. Каким был, таким и остался, думал только о себе; ему и в голову не пришло, как все будет выглядеть со стороны. Да так, точно это ясделал. Потому я и вынужден был подкупить Teniente.А потом мы подкупили доктора. Чтобы замять эту историю. Из-за того, что он сделал. Он хотел только одного — получить прощение — и снова насрал на меня. Мне пришлось все замять, Глория, из-за того, как оно выглядело. Все выглядело так, будто убил его я, но я не убивал. Я не делал этого, Глория. Понимаешь? Посмотри на меня, Глория. Я не убивал. Глория? Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Я говорю правду. Я не убивал. Я никогда бы не сделал это, я не такой. Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Посмотри.

И Карлос бросился к ней, к пистолету.

Первая пуля пробила ему плечо. Глория вскочила, лягнула его по ноге, но Карлос бросил ее, забрызгав кровью, назад на кровать, и она забилась, взметая простыни, пытаясь лягнуть его, нависшего над нею, еще раз. Карлос сорвал ее с кровати, тело Глории сползло по его телу вниз, дуло пистолета уперлось в его надключичную ямку, и Глория выстрелила, и выстрелила еще раз, и он подавился темной кровью, ударившей из дыры в его шее, и рухнул на пол, непроизвольно подергиваясь, как животное.

Будь он не таким мускулистым, Глория, может, и попыталась бы выволочь его труп в коридор, спустить по лестнице и погрузить в багажник «доджа». Однако габариты Карлоса — и ее здравый смысл — воспрепятствовали этому Труп придется оставить здесь в любом случае, и потому она старалась думать, исходя из этой реальности, сосредоточиться на своих действиях, а не на их объяснениях.

Даже на то, чтобы закатить труп Карлоса под кровать, ушло несколько минут. Голова его держалась на честном слове; стоило Глории протянуть к ней руку, как ее пальцы протестующе поджимались: не станем мы это трогать, нет-нет-нет. И кровь из него все еще текла. Глория и не думала, что в одном-единственном теле может содержаться столько крови. Кровь забрызгала стены и потолок, разрисовав их неистовыми, способными ошеломить кого угодно линиями; облила Глорию и впиталась в ковер. Оставалось надеяться, что кровь не просочится и сквозь межэтажное перекрытие и не начнет капать внизу с потолка.

А когда она затолкала труп под кровать, пришлось еще сгибать ему ноги, чтобы те не торчали наружу.

Потом она пошла в ванную, промыла под струей горячей воды скомканную наволочку. Потом почистила, использовав остатки шампуня, стены — скребла их, пока полосы и пятна не стали неотличимыми от табачной копоти и бог весть какой еще грязюки. Она достаточно часто смотрела программу «Суд-ТВ», чтобы знать: устранить все следы ДНК до последнего ей не удастся и самая лучшая для нее стратегия — убраться отсюда как можно скорее. С ковром Глория возиться не стала, только прошлась губкой по самым мокрым пятнам. И собрала…

Куски мяса.

Ее едва не вырвало. Как их ни назови, никакое другое имя не закамуфлирует осязаемого кошмара этих ошметков — теплых, опаленных, разодранных, как не должна раздираться никакая из человеческих тканей.

Каково оно, точное слово?

Требушина.

Мама готовила блюдо из жареной печени; от его-то остатков Глория сейчас ковер и очищала. Не от сосудов, сухожилий и жира — какой еще жир? откуда жир? разве у него был жир? — однако вот он, желтоватый, подгорелый, мягкий, как расплывшаяся в лужицу свеча, — но от упавших на ковер кусочков экзотического блюда, и ничего в них тошнотворного нет, ничего, с тобой все в порядке, ты вытерпела «склеп», вытерпела клинику, вытерпела годы Маминого недержания, вытерпишь и это, — о нет, нет, ни в коем случае.

Глория перегнулась через подоконник и блеванула, едва промазав мимо капота своей машины. Надо бы утереть губы, но здесь все грязное, в том числе и кожа ее, и одежда, а значит, терпи и кислый вкус под языком, и жжение в горле. Она запихала постельное белье в пластиковый пакет, завязала его и поставила у изножья кровати.

А затем пошла в свой номер, чтобы взять полотенце, чистую одежду, мыло. Покрывавшая ее кровь уже подсохла и осыпалась с кожи мелкими хлопьями, подобием красной перхоти.

Что, если они привлекут чье-то внимание? — подумала Глория.

А разве выстрелы не должны были привлечь внимание?

Оно, конечно, выяснять, что здесь происходит, никто не прибежал, однако рассчитывать на всеобщую воздержанность подобного рода ей не стоит.

Стоя под струями самой горячей, какую она могла вытерпеть, воды, Глория счищала и смывала с себя корочку засохшей крови. Скребла пальцами, будто граблями, череп, и сток постепенно забивался коричневатыми комочками. Ей пришлось ополаскивать волосы три раза, пока вода, стекавшая с нее, не стала чистой.

Она вернулась к себе в номер, оделась, пристроила на плечи свой рюкзак, взяла рюкзак Карлоса (тяжелый из-за пистолета), испачканное кровью тряпье, крадучись спустилась вниз и выбралась на парковку. Уже почти стемнело. Электрический свет падал на гравий. Ночной портье стоял, раскачиваясь, спиной к ней.

Глория уложила оба рюкзака в багажник, села за руль.

Направляясь к выезду из парковки, оглянулась на вестибюль. Портье, стоя в двери, махал ей руками.

Она остановила машину и вылезла наружу.

Портье поздоровался с ней, снял наушники:

— На дискотеку собрались, сеньора?

Глория оглядела себя. Она и не заметила, во что оделась: в свободную пурпурную рубашку из искусственного шелка и черные легинсы. Совсем как девочка из «Танцевальной лихорадки».

Однако…

Однако портье ничего не слышал.

— Мой друг приболел, — сказала она.

— Текилы перебрал?

— Где у вас ближайшая аптека?

— В Чарронесе, — ответил он. — Это вон в ту сторону.

— Не стоит его будить. Вот плата еще за один день. — И она, протянув портье деньги, прибавила: — Не беспокойте его — и завтра утром тоже.

— Понял, сеньора. Не хотите, чтобы я заглядывал к нему, проверял, как он?

— Нет. Пусть отдыхает.

— Ладно. В нашем мотеле вы можете рассчитывать на любую услугу.

— Вот и хорошо. Обеспечьте ему покой. И матери скажите, и всему персоналу: не беспокоить. — Она протянула портье еще десятку: — Понятно?