Чтение онлайн

Но кем стал Громовник?

Кто или что теперь мчится по следу? Черная тень в черноте ночи. Страх… Или судьба?

Да, Жур не смог оценить истинную силу таившегося в добытом мече Зла, здорово переоценил свою, задумав очистить клинок от вбитой первым ковалем скверны. Да нет же, Ящер… Это все Громовник… Гад, предатель, сволочь поганая… Знал какую струну зацепить в душе. Сам не стал подставляться, сунул меч в руки поверившего ему соратника. Соратник… Слово-то какое! Не как соратники, а как два злобных татя прокрались они в замок незнакомого русича. Ящер словно насмехался над ними – все прошло без сучка, без задоринки. Да и делов-то? Хозяину кишки на пол, да забрать Камень с мечом. Эка невидаль…

Жур передернулся, вспоминая как толком не проснувшийся незнакомец корчился на полу в луже собственной крови. Тогда это выглядело иначе, чем ныне… Жар схватки, страх разоблачения…

– Каждому по заслугам его! – переступив через смертельно раненного, сплюнул на пол Громовник. – Самая настоящая тварь. Что же за меч должен был выйти у эдакой погани?

Стоявшая у двери жаровня брызгалась в потолок багровыми струями света, стекавшими по стенам почти до самого пола. Пахло перегорелым углем, недавно отесанным камнем и худой смертью. Умирающий еще пытался ползти, оставляя на полу мокрые веревки кишок, но все более вяло, то и дело давясь собственной кровью. Вдруг он перевернулся на спину, пламенный отсвет отчетливо высветил страшную рану и почерневшую вокруг нее ночную рубаху, а глаза осмысленно уставились в лицо опешившего Жура.

– Пришел… за мечом? – синими губами шепнул странный русич, покосившись на висевшее у изголовья кровати оружие. – Так забирай его себе! Завещаю… И будьте вы прокляты… Как и я…

Он болезненно дернулся, забрызгав Громовника темной кровищей и тот брезгливо ругнувшись, принялся оттираться стянутой с кровати простыней.

– Лучше помысли где Камень упрятан… – нахмурился Жур, снимая со стены меч. – Меня, знаешь ли, татьбе не учили. Куда он его засунуть мог, как думаешь?

– То же мне, наука великая… – усмехнулся Громовник. – Люди так одинаковы… Особенно русичи.

Он пошарил по кровати, пачкая тканые простыни залитой кровью рукой, вытянул что-то с изголовья и вдруг замер словно пришибленный, даже пошатнулся как будто. В полутьме, разящим на повал ударом, сверкнула острая грань драгоценного камня, комната осветилась мерцающим заревом, по стенам разбежались разноцветные искры изломленного света, словно речные блики на досках причала в солнечный день. Громовник поднял сияющее чудо на уровень глаз и чуть заметно вздрогнул, будто укололся об острую, как клюв хищной птицы, грань.

– Теперь я и есть Стража… – раздался его низкий, чуть изменившийся голос.

Жур понял, что был просто использован, пошел в поводу как подслеповатая от старости лошадь. Уже тогда все стало ясно… Никак не для Заряна старался Громовник, добывая колдовской Камень и не предназначение Стражи волновало его. Теперь, продираясь сквозь быстро редеющий лес, Жур вспоминал долгий совместный путь обратно на Русь, все искал, примерял себе новое место в жизни. И каким оно могло быть? Только местом вечного изгоя.

Ведь почти сам вложил Камень в руки этого страшного человека, с малолетства мечтающего насладиться невиданной властью. Без чужой помощи, он знал, Громовник никогда бы не осмелился на тот роковой шаг. А от кого еще он мог получить эту помощь?

Стыд совершенного предательства гнал через лес, тягаясь с холодным ужасом, хлестал тяжелым бичом больнее, чем били в лицо корявые ветки. Великие Боги! За что же предал Заряна? За что?!

И что заставило его сделать это? Разбудить силу, превратившую обыкновенного негодяя в настоящее чудовище… Только ли убедительные речи злодея, или что-то скрывавшееся в глубине собственной неясной души? Может быть сам он лишь отражение Громовника? Потому и поверил, поддался, пошел… Как тень…

Черная тень в черноте ночи… Липкий холодный страх… Или судьба?

Жур вдруг с ужасом понял, что останется с Громовником, если тот нагонит его, найдет. У него просто не осталось иного пути, он сам перерыл все дороги, ведущие в сторону Добра, сам развалил мосты, наведенные Заряном. Неужели лишь раз поддавшись предательству, трусости и бесчестью, уже никогда нельзя вырваться из их цепких лап?

Совершенное зло спеленало Жура точно младенца, загнало в этот проклятый лес, оставив только одну единственную дорогу. Нет, наверно все таки две… Ведь еще можно остановиться, дождаться того, кто гнался за ним.

Черную тень в черноте ночи… Или судьбу?

Нет! Он еще не готов. Вперед, вперед, пока разбитое тело не покинули последние силы! Жур сбился со счету, пытаясь сосчитать дни сумасшедшего бегства, солнце менялось с луной невесть сколько раз, реки становились на пути темными водами и молодой парень чуть не до смерти пугал своим видом перевозивших его лодочников. Худой, всклоченный, с безумным сверкающим взглядом, в котором застыл заморозивший душу страх. С двумя мечами на поясе…

На переправе через Днепр, возле малого уличского городища, он набрался храбрости и разжал ладонь, выпустив за борт похищенный меч. Таившаяся в клинке сила влекла, но отчетливое безликое зло пугало сильнее. Хватит! Надо избавиться от всего, что напоминает о страшной ночи в замке убитого русича. Хватит… Он погладил навершие своего старого меча, но успокоения не было. Все яснее становилась страшная истина – Громовник не случайно выбрал именно Жура. Значит было в нем что-то… Какое-то скрытое семя Зла.

Зависть, жадность, трусость? Нет! Никогда эти чувства не правили его телом и духом.

А может что-то иное, затаившееся в самых глубинах души? Или просто податливость, доверчивость, ДОБРОТА? Ведь именно на этих чувствах сыграл Громовник! Неужели доброта, неприятие резких суждений может проложить в душу дорогу Злу? Неужели для борьбы со Злом обязательно нужно носить его частицу в своем сердце?

Казалось, лесу не будет конца, но даже в ночной тьме стало видно, что вековые деревья начинают расступаться, подлесок устало жмется к земле, а поляны становятся шире и встречаются чаще. Лес иссякал, накатываясь на южную степь, как иссякает морская волна, накатываясь на вылизанный песчаный берег.

Меж деревьев мелькнула вросшая в землю избушка, старая, давно покинутая и никому в этом мире не нужная. Она стояла посреди заросшей травой поляны, закрытые ставнями окна немо взывали к случайному путнику, как будто упрашивая остаться, войти, разжечь старую, отсыревшую печь. У Жура даже сердце сжалось от глубокого понимания безысходности одиночества. Надо тут и остаться… От судьбы все равно не сбежать, а с этим домом можно стать одним целым, врасти в него, как и он врос в эту землю. Одиночество в одиночестве. Забвение в забвении.