Чтение онлайн

Когда все стихло, долг возобладал над страхом и заставил сторожа опасливо пуститься с оставленной Галкиным лампой к нехорошему углу. Свет неумолимо приблизился, и Хаим не нашел ничего лучше, как из-за плеча покойницы скорчить рожу пострашнее…

Он ни за что бы не подумал, что этот мужчина, нестарый и довольно рослый, способен на такой истошный, пронзительный, совершенно бабий визг. Над Хаимом пронеслось бескровное, точно у новопреставленного, лицо, обезумевшие от ужаса глаза, пол сотрясся от топота ног, и хлопнула дверь.

Хаим перевернулся, по-другому не смог бы встать, навис над покорно откинувшейся неживой женщиной: простите, простите… Поднялся, удрученный и больной от всего произошедшего. Сторож, конечно, сейчас сообщит об ожившем мертвеце, и сюда примчатся Тугарин с милиционером, если не в стельку пьяны.

Из двери клубился туман – сторож ее не закрыл! И вот она, рыба нельма. Хаим нащупал хвост, дернул и еле вытащил, рыбная гора была плотнее мертвецкой. В глазах расходились, набегали и лопались радужные круги. Лишь бы не поскользнуться, не расшибиться…

Рука наткнулась на кучу примерзших к полу мешков в оттаявшей чешуе и слизи. Некогда искать сухой мешок. Хаим, не медля, распахнул телогрейку, затолкал под нее нельму и крепко повязался кушаком. Мороженая рыбья морда высунулась из ворота, уперлась в подбородок; живот через рубаху ожгло жгучим холодом… Теперь – бежать.

Луна сияла огромная, желтая искрасна, как янтарь после обжига. Отраженный свет на сугробах отдавал багрянцем, звезды застыли слезами-каплями… Бел-горюч камень… Тропу расширили и утоптали до земляной твердости, каждый шаг будто скрип несмазанной двери… Как больно бьет по ноге каменный хвост нельмы!

Он двигался перебежками, зигзагами, оскальзываясь и чуть не падая, а тень летела впереди смелая и свободная и нисколько не оступалась. Несоответствие тела и тени заставляло Хаима без остановок подвигаться вперед по неумолчно скрипящему насту, несмотря на тошнотворные волны стремительно нарастающего изнеможения. По вискам тек горячий пот, а грудь сводило от холода.

Обеими руками он придерживал голову рыбины, не давая ей соскользнуть вниз или попросту ударить в нежное место. Нюхал арбузную морду, на ходу высмаркивая настывающий в ноздрях лед. Поднимал то одно, то другое плечо и сбивал громоздящиеся под носом сосульки. Телогрейка на плечах заблестела ощетиненными льдом эполетами. Опасаясь, что нос порежется, Хаим начал вдыхать и сплевывать ледяные обломки.

Мысль о красном стрептоциде будто кнутом подгоняла в спину. На этой рыбине сосредоточилось внимание, в ней сконцентрировалась жизнь, из-за нее он готов был убить каждого, кто появится из-за угла конторы. Он успеет вырвать рыбу из-под ворота, а бить надо в лицо. На голове шапка, а лицо ничем не защищено…

Земля под ногами ощутимо колебалась. Ветер, против обыкновения, не продувал сквозь телогрейку – рыба сдерживала порывы, сама, видно, решила заморозить хлипкое тело и успешно к тому приближалась. Валенки, казалось, издавали не скрип, а трезвон, собирали тревогу, отпуская звуки лететь с предательским ветром к крыльцу конторы, где, может быть, кто-нибудь курит…

Луна вдруг исчезла, словно не сияла только что янтарем, выжженным в песке на дне горна. Взамен сверкнули сполохи северного сияния. Огненными маками затлело небо, вспыхнуло длинными разноцветными веерами, и на сугробах распустились лепестки ярких соцветий.

…Тугарин выпрыгнул неожиданно, из-за стены, словно ждал. Разумеется, ждал! Молча дернул кушак, и рыба бухнулась на тропу. Белая рыба нельма, надежда и жизнь.

Тень Хаима потерянно взмахнула руками. «Убью», – подумал он.

Полукружье ослепительной арки взвилось, помчалось вверх и наискосок, толстое рыбье брюхо с силой ударило в грудь – это Хаим бессильно свалился на нельму. Тугарин склонился над ним, застив небо, дыхнул дичайшим зловонием многодневного перегара и ошарашенно воскликнул:

– Готлиб! Ты?!

Тугарин стоял над ним, разочарованный и одновременно удовлетворенный. Он-то считал Готлиба едва ли не единственным честным человеком на мысе, хотя давно уже знал – честных людей на свете нет. Как он мог думать, что жид – честен?!

Хаим открыл рот, но голоса не было. Змей стоял на фоне роскошной небесной карусели, и отрывистый, уверенный смех его казался лязгом цепей.

Хаима не было почти до ночи. Мария беспокоилась, но совсем не по тому поводу, из-за которого волновались, жалостливо поглядывая на нее, Гедре и Нийоле. Она чувствовала: муж что-то замыслил, и на танцы в цех пошел не просто так. Она никак не могла поймать и уяснить неуловимую мысль, почему-то связывающую его уход с ее болезнью.

Чтобы время ожидания миновало быстрее, Мария принялась мастерить человечков и зверят из веток, перьев и ягеля. Скоро Рождество, пусть дети порадуются. Нийоле тоже воодушевилась и вырезала из березовой коры ажурные бусы и серьги. Очень ловко это у нее получалось, аж Гедре не утерпела и нацепила берестяные серьги нитками на уши. Повертелась перед зеркальцем, как отроковица, и чем-то осталась довольна, а после пригорюнилась и всплакнула о муже. Жив ли?.. Матросы говорили, что на перевалочном пункте в Усть-Куте видели политических заключенных, выглядевших почти так же, как зэки со Столбов…

Наконец явился Хаим, бодрый, веселый, только страшно устал и замерз. Женщины опять запереглядывались, Гедре разговаривала с ним сквозь зубы. Хаим согласился сыграть для детей Деда Мороза и помог приклеить к мешочной основе завитушки бороды из газет. А потом рассказал жене о танцах, Галкине и Фриде, знакомстве с Лорой и о том, как пьяной девочке хотелось целоваться. Он рассказывал смешно и немного грустно, Мария тихо посмеивалась, но сердцем чуяла: муж чего-то недоговаривает. Она не стала допытываться, зная, что Лора здесь ни при чем. Придет время, и Хаим, как уже бывало не раз, все равно повинится, где и почему пропадал так долго.

Муж всегда был нежен с Марией, но этой ночью особенно. Они вспоминали Палангу, фрау Клейнерц и «Счастливый сад»… Хаим пел на ушко Марии песни, баюкал, как ребенка, и, наверное, носил бы на руках всю ночь, если б мог. Показалось даже, что муж плакал. Она забылась под утро с угнетающим предчувствием какой-то неминуемой неприятности, хотя все было хорошо.

…Ей приснился покатый остров, обнятый рукавами двух рек. На вздыбленной спине острова громоздилось множество шпилей. Ветер грез, закружив Марию, осторожно опустил ее на мостовую Старого города. Радостно узнавая фасадно-ступенчатую кирпичную кладку стен и живописные аллеи, она вышла на Рыночную площадь.