Чтение онлайн

У Мастарда умерла мать и он вернулся из Канады. Было приятно его снова видеть, но удовольствие продлилось не более дня. Глянув на мои колени, он сказал: «Хуже коленей я не видел со времен Тима Джойса». Тим Джойс был известен именно своими коленями, которые стали олицетворением страданий, отведенных на душу сеншусея. Из-за проблем с визой Джойс пропустил первую часть курса предыдущего года. Прибыл он уже в трудный период тренировок, что не дало ему шанса на акклиматизацию, и его колени сильно страдали 9 месяцев, не успевая заживать.

После субботней тренировки я пригласил Бэна в Фуджи-Хайтс. Я направил вентилятор на свои гноящиеся колени, чтобы подсушить их к вечеру. Даже когда они подсыхали, я старался не сильно их сгибать, иначе они трескались и вокруг моих лодыжек собирались подтеки желтого гноя. Бэн самостоятельно приложился к виски «Дикая Индейка», хранящемуся в аквариуме Канчо, хотя до этого он всегда мне говорил, что не любит крепкие напитки. Я и сам сделал несколько вливаний и почувствовал себя значительно лучше. Через несколько минут моя голова склонилась вперед, и мы оба заснули за столом. Когда я проснулся, было темно. Я посмотрел наружу через открытое кухонное окно на заполненный велосипедами двор снаружи Фуджи Хайтс. Я мог слышать насекомых, цикад, стрекочущих в соседнем кедре, не так громко, как осенью, но весьма громче чем за границей, не так, как в Англии. Все еще было до абсурда тепло, сердечной теплотой японской летней ночи, которая все-таки ощущается приветливой. В такие ночи нет никакого легкого ветерка. Это как темнота в закрытом помещении, будто все ночное небо — невидимый стеклянный купол и вы идете словно в саду оранжереи. И эта иллюзия поддерживается звездами, которые такими ночами кажутся гораздо ближе, чем они есть на самом деле, словно огни в своде стеклянного купола. Вы можете протянуть руку и коснуться их. В Японии очень мало ароматов, но сам ночной воздух осязаем, вы чувствуете, как он облекает ваше тело. Единственный аромат — аромат сырости, озоновых испарений, в котором все приятно растворяется.

Удивительно, что еще не было восьми. Я почувствовал, что мои силы восстановились и я был полон спокойной энергии. Я разбудил Бэна и настоял на поездке в город в поисках приключений или чего-нибудь другого, достаточно отвлекающего от надвигающегося вторника, дня возобновления методичных пыток. Почему бы все просто не бросить? Очевидно было, что мне это не приносит абсолютно никакой пользы. По такому пути мои мысли следовали постоянно и когда они достигали этого вопроса, я напоминал себе вновь, что занимаюсь тем, чем мне хочется, тем, что я сам выбрал. Это само по себе делало меня счастливее девяти десятых населения. И те небольшие испытания и неудобства, с которыми я сталкивался, в конце концов должны были закончиться. Всегда имей дело с тем, чем является боль, а не тем, что она oзначaeт.

После еще одного глотка виски мы отправились на станцию. Курс был забыт, имела значение только эта ночь.

От поезда пахло сезоном дождей, влажным, кондиционированным, прохладным воздухом, немного аммиачным от пропитанной потом вагонной обивки. Бэну и мне на двоих досталась целая лавка. Никто не хотел сидеть рядом с нами, если только поезд не был ненормально переполнен. Это я легко принял в Японии — японцы были иррационально нервными и не хотели сидеть рядом со мной в поезде. Иногда я замечал, как люди вставали из-за меня, чтобы уйти, продвинуться подальше от меня по вагону, притворяясь, что собираются выходить, но не делая этого на самом деле. Я развил в себе шестое чувство, определяя, кто уходит по разумным причинам, а кто из предубеждений. Криса это беспокоило достаточно, чтобы обсуждать эту тему в оскорбленном тоне. Он предложил развернуть маечную кампанию в целях борьбы с несправедливостью. На майках было написано «Рад быть Гаем», как в слове гайдзин.

Были времена, когда я наслаждался фактом, что от меня отодвигаются люди. Я понимал, почему черным легко удавалось запугивать белых вместо того, чтобы раздражаться по поводу дискриминации. Если кто-то иррационально тебя боится, тяжело не сыграть на их страхе.

Поезд заворачивал по медленной кривой на станцию Икебукуро и мы побежали через толпу на пересадку на линию Яманоте. «Слишком жарко для бега», — проорал Бэн, но продолжил бежать из естественного чувства соревнования, или просто не желая отстать.

Мы втиснулись в поезд южного направления рядом с красивой японской девушкой в белом пластиковом платье, белых пластиковых сапогах на десятисантиметровых платформах, с пероксидными светлыми волосами и тяжелым взглядом.

— Она выглядит белой, — сказал Бэн.

— Как стирают пластиковые платья? — спросил я.

— Под холодной водой, — ответил Бэн. — Пошли, — сказал он, вытягивая меня из поезда, — это наша остановка.

Мы направились в изакая, огромную открытую пивную, где истеричные группы служащих, офисных дам и студентов сидели за дай-джокки пенящегося светлого пива. Дай-джокки представляет собой около литра пива, за исключением того, что верхнюю треть составляет только пена, поэтому больше похоже на пинту. Бэн пристал к ним с требованием, чтобы убрали пену. Для флегматичного двухметрового австралийца он выглядел слишком живым, если не перевозбужденным.

«Я плачу не за пену», — сказал он официантке. Она вернулась с первой полной дай, что я видел в своей жизни. Я попробовал проделать то же. После этого к нам пришел менеджер и сказал: «Стиль дай-джокки предполагает наличие большой пенной верхушки». И мы вернулись к пенному варианту.

Вскоре появился Патрик с «командой». Мы отмечали открытие новой языковой школы, где работал Патрик. Он привел с собой в изакая большинство своих студентов. Они все были девушки.

«Будь слегка осторожен, — сказал он. — Это мой хлеб с маслом.»

Я посмотрел на девушек. Временно мое зрение ослабело, когда Бэн швырнул часть пены на мои очки. Он демонстрировал девушкам свое отвращение к пене. Они с готовностью прыснули над действиями двухметрового дитяти. Ослабленным зрением я разглядел высокую, низкую, толстую, худую, а, нет, две худых, нормальную, красивую и очень красивую.

Я протер очки. Пиво Кирин наверняка переполнено химикатами — на моих очках уже присох его твердый осадок.

Я говорил с Патриком. Он мне рассказал об окончании возведения храма из пивных банок в своем туалете. «Ага, — сказал он, — заставил каждую стену. Одна тысяча четыреста семьдесят семь банок. Я подсчитал их, сидя на толчке. Это что-то вроде медитации.» Шутил ли он? Он посмотрел на меня искоса твердым взглядом, выдыхая дым Мальборо.

— Что дальше? — спросил я. — Кухня?

— Жена мне этого не позволит, — ответил он с полной серьезностью. — Она провела черту у туалетной двери, сказав: «Ни одна банка не пересечет эту границу.»

Я задумался, откуда берется загадочное спокойствие Патрика. Может быть, все дело в его бесстрастном голосе. Или его твердый взгляд. Или алкоголь.

Патрик относился к айкидо скептически. Он был высоким, может быть, 190 см., и считал, что может продержаться в потасовке. «Дело не в потасовках», — протестовал я. «А в чем тогда?» — с небольшим удивлением парировал он.

Я старался как мог, пробуя на нем недавно выученные болевые, и обнаружил, что его тело еще менее гибкое, чем мое — должно быть я все же чему-то научился за недели тренировок. Я показал ему несколько изящных контролей на локоть и ударов в челюсть. Он все еще казался неубежденным. Проблема в демонстрации айкидо в том, что если другой человек не знает айкидо, то травма практически неизбежна. Я объяснил это Патрику и он медленно кивнул. Я был уверен, что он мне не поверил.