Зима в раю
Шрифт:
– Я поняла, – кивнула Оля и прижала пальцем жилку, которая болезненно билась на виске. – Если у тебя нет матери, значит, и мою маму можно было отдать им на растерзание?
– Она сама туда пришла! – выкрикнул Колька. – Ее никто не звал! Ты ведь могла ее не пустить, ты же сознательная девчонка, ты же в комсомол хотела!
– Хотела, да расхотела. – Оля отвернулась и бросила к его ногам авоську с книгами. – Отнеси в библиотеку, а я пошла. А то, не дай бог, увидит нас кто-нибудь – так и заставят тебя билет выложить. Все, поговорили!
И побежала прочь как могла быстро, чтобы Колька не успел задержать. Да он, впрочем, и не пытался.
Домой идти не хотелось – с таким-то лицом, с таким настроением… Они там и так едва живые – и тетя Люба, и дед. И опять начнутся слезы, и причитания, и все-все, надрывающее сердце!
Нет, она не могла, не хотела выдерживать это.
«Повезло дяде Шуре, – подумала Оля зло. – Взял да и умер! Сердце… А у меня разве нет сердца? Почему же у меня не разорвется сердце?!»
Оно разрывалось, оно уже почти разорвалось – от запаха безудержной весны, талой земли, первой травы и той особенной, горьковатой, тончайшей свежести, которую испускали набухающие тополевые почки. Казалось, даже звезды, которые начали восходить в вышине, тоже были напоены непередаваемым ароматом.
Оля ходила, ходила по кривым улочкам, окружающим университет, ходила так, чтобы не оказаться на Арзамасском шоссе, чуть вдали от которого, в глубине, темнело здание тюрьмы.
Мама там? Или на Свердловке? Или в старом остроге?
Нет, не думать об этом, а то сойдешь с ума… Лучше умереть, чем сойти с ума!
Оля ходила, не думая ни о чем, набираясь сил от тихого вечера, от спасительной, снисходительной темноты. Ноги уже подкашивались от усталости, когда она повернула к дому наконец.
От университета пешком было далеко, но она еще удлинила себе путь, чтобы не идти людной Свердловкой – не хотелось встретить знакомых, и опять побрела закоулками. Ну наконец-то – полутемная, глухая, грязная Дзержинская, поворот на улицу Фигнер, вон впереди уже видна площадь Минина, а на самом углу – дом в два этажа. Их дом.
«А нас, наверное, теперь выселят, – подумала равнодушно. – После того, как дядю Шуру забрали, – полквартиры отняли. Теперь, после мамы, наверное, все отнимут. Ну и куда я с ними денусь, с больными? Надо работу искать. А что я могу? Кто меня возьмет? Даже на стройку на автозавод, верно, не возьмут. Да и какой из меня строитель? Я, как Соня Мармеладова, никчемная, ни на что не годная, мне небось только и осталось, что на панель!» И Оля хрипло хохотнула. Невесел был этот смех, и от бодрости, с таким трудом за несколько часов по крупицам собранной, ничего не осталось. Слезы навернулись на глаза, и высокая мужская фигура, выступившая Оле навстречу из подворотни, словно бы расплылась…
– Наконец-то, – послышался раздраженный голос. – Где была?
Это Верин, с удивлением узнала Оля. А почему он так груб?
– Вы почему так со мной разговариваете? – спросила заносчиво, не дав себе труда поздороваться.
– Потому что я тебя два часа жду, ясно? – ответил Верин, ничуть не смягчив голоса. – Где шлялась, спрашиваю? Ну?
И, схватив за руку, сильно, больно притянул к себе.
– Пустите! – начала вырываться Оля. – Вы с ума… какое вы имеете…
– Успокойся, – оглянувшись, Верин втолкнул Олю в подворотню, притиснул к стене. – Тихо. Да тихо, говорю! На свидание ходила?
– Какое свидание! – хотела огрызнуться, но голос жалко дрогнул. – Кому я нужна, с такой семьей!
– Кому-то вот нужна, – странно ответил Верин. – Из университета исключили, да?
– Да. А вы откуда знаете?
– Знаю, – вздохнул он, – поинтересовался. Ничего, Оленька, это переживаемо. Надо посидеть тихо, на время затаиться. Ты молодая еще, какие твои годы.
– Мне уже двадцать два, – зло сказала Оля. – Ничего себе! И сколько таиться, как вы думаете? А главное, где?!
– Хочешь знать?
Верин чуть отстранился, вгляделся испытующе в лицо.
– Есть такое место. Спрячешься там – и скоро никто даже не вспомнит о том, кто ты такая. Совсем другая жизнь будет. Все с нуля…
– Ничего не понимаю, – зло дернула она плечом. – Раньше люди, все потерявшие, отщепенцы вроде меня, шли в солдаты, в пираты, в разбойники, ну, не знаю… А женщины…
– А женщины, – перебив, спокойно сказал Верин, – шли замуж за богатых и сильных людей, которые давали им свое имя.
Оля онемела.
– Что? – слабо выдохнула через минуту.
– Что слышала, – резко ответил Верин. – Вот что… Я скажу, только ты меня не перебивай. Тебе сейчас будет не по себе… Я понимаю, я для тебя, девчонки, старик, но я еще очень далеко не старик, и ты скоро поймешь. Узнаешь скоро! Я это не из какой-то жалости делаю, я вообще слова такого не знаю – жалость. Даже если бы все это не случилось у вас в семье, я бы все равно с твоим дядькой договорился насчет тебя. Ну, жениться на тебе, понимаешь?
– Как с дядькой? – рассердилась Оля. – А я что? Разве ничего не значит, чего я хочу?
– Молчи, сказал же! – рявкнул Верин. – Много ты понимаешь в жизни! Много ты понимаешь в том, в какое время мы живем! Тебя только сейчас долбануло как надо, а раньше… Все в розовом свете было, да? Вернее, в революционно-красном?
И такие горькие, такие отчаянные, потерянные нотки прозвучали вдруг в голосе Верина, что Оля внимательней вгляделась в чеканное, суровое и сейчас, в полумраке, в самом деле – красивое и еще совсем молодое его лицо…
– Не скажу, что я всю жизнь был сильно идейный, но ведь и я во что-то верил, на что-то надеялся. Мы думали: главное – революция, а потом на всей земле настанет райский сад, особенно для тех, кто революцию делал. Черта с два! В саду мороз сорок градусов и северный ветер, все райские яблоки давно поморозило к чертям. Сгнили они все. Надеяться надо только на себя, но невозможно же всегда одному быть. Ищешь, ищешь человека, чтоб тебе подобен был… Чтоб не продал! Трудно найти. Но ты… Я давно жду, чтобы ты подросла, потому что только ты… – Он сильнее притянул к себе ошеломленную Олю. – Да и ты ведь одна не проживешь, а со мной – спасешься. И Милку-Любку, и деда спасем. И квартиру вашу отобьем, не бойся, я много что могу. Только тут надо очень хитро, понимаешь, очень хитро все сделать! – быстро говорил Верин. – Надо оформить документы задним числом. Как будто мы с тобой в загсе записались еще до того, как Александру повязали. Ч-черт, дура, вот дура… – вызверился он, и волчья ярость, прозвучавшая вдруг в его обволакивающем, отнимающем соображение голосе, вернула Олю к жизни, вырвала из оцепенения.
– Что? Вы что говорите? А ну, пустите меня! – забилась она.
– Не дергайся! – Верин стиснул ее запястья, развел руки в стороны, навалился всем телом и словно бы распял Олю на стылой стене подворотни. – Молчи! Отвыкай со мной спорить, поняла? Я лучше знаю, что тебе надо, чтобы выжить, я всю жизнь только и делаю, что выживаю, я…
Ну вот! Еще один! Чтобы выжить… Да провалитесь вы все!
– Выживаете? – прошипела Оля. – А я не хочу выживать, понимаете? Мне это не нужно! Я хочу жить, а если нужно будет выживать, а не жить, мне не нужно, мне лучше умереть. Я не хочу сгнить, я хочу…