Чтение онлайн

«Это ее личный выбор, по мне, так пусть уезжает. Но ты радуйся, что Зигги нет в живых. Иначе в скором времени тебе пришлось бы сделать с ним то же самое. Или ты хотела, чтобы Сталин выставил его в клетке в московском зоопарке?»

23. IV.45

Все может оборваться в любой день и час, но мне это безразлично, если мой любимый со мной. Сегодня едва перебросились с ним парой слов. Написала прощальное письмо Гретель, которая вот-вот родит. Убеждала ее — впрочем, без всяких оснований, — что она увидит еще своего Фегеляйна.

Шпеер неожиданно вновь вернулся в нашу крепость, около полуночи мы откупорили с ним в моей комнате бутылку шампанского. Он не мог вынести, что уехал не прощаясь в день рожденья Ади. Гитлера он называет «магнитом». Рискуя жизнью, он прорвался на маленьком самолетике сквозь вражеский огонь и приземлился на аллее Зигес у Бранденбургских ворот. Страх ему неведом, в этом он даст фору Ади. От него я узнала, что сегодня днем пришла телеграмма от Геринга, в которой он предлагает лишить Гитлера власти, поскольку в Берлине фюрер проявил себя недееспособным. Борману удалось убедить его в том, что это попытка путча, Адольф лишил Геринга всех должностей и издал приказ об его аресте. Но в действительности Шпеер считает, что организатором путча был скорее Борман, устранявший таким образом своего давнего соперника, желавшего получить власть после Гитлера. Ади будто бы со слезами на глазах прокричал, что, раз его предал старый друг Геринг, теперь это точно конец. Не могу подобрать слов, чтобы выразить, как я ему сочувствую.

Сегодня ночью Шпеер снова уехал. Надеюсь, что он прорвется.

24. IV.45

Сегодня Ади вдруг пришел в мою комнату и без всяких предисловий начал:

— Представь себе, что все оставалось бы на своих местах, мы ничего бы не знали, выиграли войну и Зигги стал моим наследником — тогда наступил бы час еврейского торжества: еврейский отпрыск достиг мирового господства и теперь сможет уничтожить человеческую цивилизацию, то есть произошло бы именно то, к чему всегда всей душой стремятся евреи.

— Евреи, евреи… — повторила я. — Ведь он был им всего лишь на одну восьмую.

— На одну восьмую! — с презрением выкрикнул он. — На восьмую! Глупая наседка! Если бы ты хоть иногда брала в руки книжку, вместо того чтобы все время листать модные журналы, то ты бы знала, что в каждом следующем поколении возрождается стопроцентный еврей.

— Но ведь он даже на восьмую не был евреем. Он был чистокровный ариец. — Я собрала все свое мужество и сказала: — Кто-то обманул тебя, Ади.

Он отвернулся, прошел шатаясь несколько шагов и в последний момент за что-то ухватился, чтобы не упасть. Не говоря больше ни слова, он, шаркая ногами, вышел из комнаты. Я осталась с радостным чувством на душе: до этого я боялась, что он позабыл про этот случай за всеми своими заботами. И как я могла такое подумать, ведь он никогда ни о чем не забывает.

Магда не встает с постели. У нее плохо с сердцем от того, что ей предстоит отравить собственных детей. Да, я должна радоваться, что Зигги нет в живых.

25. IV.45

Я вспоминаю огромные карты, разложенные на столе перед большим окном в Бергхофе: Россия, Западная Европа, Балканы, Северная Африка. Теперь на столе лишь маленькая карта Берлина. Русские от нас всего в километре, в Тиргартене, они рвутся сюда со всех сторон, движутся по улицам и тоннелям метро. Еще пару дней, и на столе останется лишь план нашего бункера.

Сегодня днем во время второго завтрака были с ним некоторое время вдвоем, но я не решилась снова затронуть тему казни Зигги. Какой во всем этом смысл? Пока Ади доедал свою жидкую овсяную кашу, пришел Линге с сообщением, что только что армада из сотен тяжелых бомбардировщиков бомбила Оберзальцберг, в результате все уничтожено, включая Бергхоф. Я вздрогнула — целого куска моей жизни больше нет. Адольф остался невозмутимым.

— Очень хорошо, — кивнул головой он, продолжая жевать. — Иначе мне пришлось бы сделать это самому.

26. IV.45

Возникли проблемы с мужем моей сестры. Вечером собрались Гитлер, Геббельс, Магда и я, дети заснули, а мужчины вспоминали момент, с которого пошли все неудачи. Я попыталась их подбодрить напоминанием о праздниках, которые мы устраивали в Бергхофе, но ничего не помогало, ощущение было такое, словно в комнате реет сама смерть. Вдруг дежурный военный позвал меня к телефону. Я подумала, что это, возможно, звонят мои родители, но оказалось, что это Фегеляйн. Я спросила его, где он сейчас находится, но он не ответил. Он сказал, что я должна оставить фюрера и немедленно бежать с ним из Берлина, а то через несколько часов будет поздно. Сам он уезжает, он не собирается умирать здесь за дело, которое все равно проиграно, и я тоже не должна этого делать. Я возмущенно потребовала, чтобы он немедленно возвращался в крепость — фюрер не знает пощады к дезертирам. После этого он, не прощаясь, положил трубку. Я ничего не сказала об этом разговоре Ади, но телефон, разумеется, прослушивался, и через какое — то время ему обо всем доложили. Он приказал найти Фегеляйна и арестовать его.

Зачем он мне звонил? Ведь он знал, что линия прослушивается. Возможно, с его стороны это было последней отчаянной попыткой воспользоваться моей карточкой личной неприкосновенности, выданной фюрером. Бедная Гретель. Только бы у нее все было благополучно.

27. IV.45

Больше недели я не выходила из подземелья, я знаю, что никогда уже не увижу солнца, ну да Бог с ним. Я прожила тридцать три года и получила почти все, что желала, — зачем мне тянуть до восьмидесяти восьми, чтобы встретить 2000 год в разнузданной большевистской помойке? Нет, не надо, я счастлива как никто, что я здесь, плечом к плечу со своим любимым, и скоро умру вместе с ним. В эти несколько дней, остающиеся до смерти, я часто вспоминаю наши первые встречи, когда я еще не знала, кто он. Мне было тогда семнадцать лет, я только что начала работать у Гофмана, который иногда разрешал мне помогать ему при проявке. Я любила бывать в этой комнате, освещенной таинственным красным светом, возникало чувство, будто попадаешь на другую планету, — до сих пор у меня перед глазами лицо, возникающее в кювете для проявки словно дух из сверкающей и переливающейся пустоты.

Сегодня днем Германа схватили. Он был у себя в квартире на Блайбтрой-штрассе и уже стоял на пороге, приготовившись к отъезду, в штатской одежде, с сумкой, полной денег и драгоценностей, в сопровождении своей любовницы, жены одного интернированного венгерского дипломата, — вместе они собирались бежать в Швейцарию. Ей удалось скрыться. Ох, как же я ненавижу этого дважды предателя. Мне показалось, что Ади хочет отдать приказ о его немедленном расстреле, но я упросила его отказаться от этого, ссылаясь на Гретель, ведь со дня на день она должна родить, и в итоге его только взяли под стражу, понизив в должности.

Борман подозрительным тоном спросил меня сегодня днем, что я все время пишу. Этот хам не выносит, когда что-либо проходит мимо его носа. Я ответила: «Прощальные письма своим сестрам и подругам». Каждый раз, когда я дописываю листок, я прячу его за вентиляционную решетку.

29. IV.45

Я — госпожа Гитлер! Это самый прекрасный день в моей жизни: Ева Гитлер! Ева Гитлер! Госпожа Ева Гитлер-Браун, супруга фюрера! Первая леди Германии! Я самая счастливая женщина на земле! В то же время это последний день моей жизни — но что может быть прекраснее, чем умереть в свой самый счастливый день?