Жертва
Шрифт:
Саакадзе во все вникал, одинаково внимательно расспрашивал.
Вернулись Джандиери и Андроникашвили с личными дружинами. Все кахетинские князья мечтали лично убить Вердибега за вероломство.
Пришли из Тбилиси амкары Сиуш и Бежан с оружием. Пришли цирюльники, костоправы и лекари. Они сообщили, что по приказу Саакадзе удобные арбы для раненых приведены из Сагурамо и Дигоми и размещены в глубине леса. Пришли старухи-знахарки лечить раны травами. Пришли молодые женщины заботиться о пище.
Прискакало горийское ополчение, вооруженное кто шашками, кто копьями, а кто просто дубиной.
Примчались на осликах мальчики-факельщики. Впереди на муле гарцевал Иорам, сын Георгия.
Из Тбилиси по махатской дороге беспрерывно тянулся к стану Саакадзе разный городской люд.
Сумерки сгущались. Запоздалый луч солнца соскользнул с потемневшей вершины. Казалось, воздух натянут, как тетива. Густое небо налегло на Марткобскую равнину. Леса почернели и точно придвинулись к стану.
Войско ждало. Дружинники пробовали оружие, подтягивали подпруги. Оборвались веселые возгласы. На миг вспомнились близкие, земля, пройденная жизнь. На лица легла суровость, и беспощадность уже светилась в глазах. Но неожиданно Саакадзе приказал всем на два часа лечь отдохнуть около своих коней.
А когда луна посеребрила верхушки пихт и грабов, по колоннам забегали шорохи. Словно камень с утеса, сорвался сон. Миг – звякнули стремена, скрипнули седла; кони, чуя битву, нетерпеливо застучали копытами. Через поляну побежало ничбисское ополчение и построилось за головной колонной. Саакадзе, стоя на Джамбазе, обратился к войску:
– Друзья, верные отечеству, я с вами! Пусть в Картли не останется ни одного мужа, ни мальчика, у кого бы в руках не сверкала шашка или кинжал, обнаженный во имя оскорбленной родины, во имя поруганных женщин, уничтоженных святынь. Я с вами!
Вокруг Саакадзе теснились конные и пешие. В лунном свете угрожающе накатывалась темная масса. Слушали затаив дыхание.
– …Грузины, мне один итальянец рассказывал… В древности римскому воину начальники приказывали: «Одного врага побеждать, на двух нападать, от трех защищаться, а от четырех бежать». Грузины, вас Георгий Саакадзе учит не считать врагов! Нападать и побеждать! За мной, воины! С нами правда! Помните, врагов не считать!
– Нападать и побеждать! – ударили, словно обвал, тысячи голосов, и подобно черным разбушевавшимся волнам, с яростью и проклятиями дружины бросились за Саакадзе на персидские укрепления в Норио.
Пешее ополчение с топорами и кирками ринулось к первой линии завалов, неистово расчищая путь коннице.
Дато и Гиви, выхватив клинки и привстав на стременах, вырвались вперед. За ними понеслись азнаурские дружины. Конница в сжатом строю перескакивала через срубленные и наваленные деревья.
Ростом круто повернул направо и врезался в просеку.
«Алла! Алла!» – раздались за завалами гортанные выкрики, и загрохотали огромные камни, преграждая подступы.
С высокого завала ударила персидская пушка, и раскаленное ядро, шипя, врезалось в ополчение. Упал огнебородый, упали многие.
Пользуясь замешательством, из темноты вынырнули сарбазы и с кривыми саблями бросились в битву.
– Взять пушку! – загремел Георгий и, пришпорив Джамбаза, понесся к завалу.
Дабахчи бросили коней и, перепрыгивая через огонь, полезли на завал, цепляясь за ветви и карабкаясь друг на друга.
Напрасно Ростом выкрикивал внизу команду. Дабахчи, не слушая, метнулись к пушке. Один из дабахчи, ногой отпихнув пушкаря, схватил за колесо пушку и швырнул вниз.
– Молодец! – крикнул Саакадзе.
В шум боя врезался неистовый призыв Ага-хана:
– Ла илла иль алла! Мохаммет расул аллах!
Взметнулось знамя с солнцем и львом. Густой колонной сарбазы бросились на равнину. К хевсурам подскакал Пануш.
– Бросайтесь вперед! – передал он приказание Саакадзе и понесся дальше.
«Лошари! Лошари!» Хевсурская конница ветром пронеслась по равнине и вклинилась в пешую колонну Ага-хана.
Началась неистовая сеча. Непривычный ночной бой сеял в иранцах страх.
С левого края, незаметно обогнув Норио, вышли две ширазские тысячи. Прикрываясь складками местности, сарбазы перебегали к лесу, стремясь зайти в тыл грузинам.
Мухран-батони подкрутил усы и пришпорил коня.
– Эй, молокососы! Кто из вас решится рассмешить старого князя робостью! – И он вынесся из леса и врезался в ряды ширазцев.
За ним с криком последовали задетые за живое конники:
– Скорее черт рассмешит кошку, чем мы тебя, батоно!
Заскрежетали клинки. Хрустели кости. Тяжело дышали люди и кони. Копья ломались о щиты, расплескивая лунные блики.
Сарбазы дрогнули. Но из-за бугра с криками «во имя Али!» мчалась на подкрепление тысячная конница.
И снова закипела сеча.
Старик Мухран-батони рванулся на коне в самую гущу схватки.
– Эй, молокососы! Кто хочет уксуса?! – и снова занес клинок.
– Батоно, враг хочет! – ревели мухранцы, неистово рубя сарбазов.
Когда минбашам уже казалось, что они теснят Мухран-батони, им в спину ударил Квливидзе.
– Эй, курдюки, где у вас лицо? – по-персидски ругался Квливидзе, рубя наотмашь.
Все смешалось: стоны, свист, крики, ржание, лязг. Не только люди – кони грызли друг друга.
Сарбазы пытались броситься в лес, но Кайхосро шашками преградил им путь. Зажатые в мешке, они бились в одиночку, ползли в овраги, цеплялись за выступы.