Чтение онлайн

С болезненным видом потирая ногу, хотя боль гнездилась совсем в других месте: в коленях, боку и в пальцах, Кира быстро анализировала ситуацию – полицейский капитан поверил в то, что, возможно, она, и правда, сломала ногу и, похоже, очень испугался за свою репутацию.

Но чего-то явно не хватало… Чего?

Подумав немного, Кира догадалась – не хватало слез! Ведь слезы – это, женское оружие. Она убедилась в этом, когда, добиваясь своего, рыдала на плече…

Сжав кулаки с такой силой, что ногти врезались в ладони, Кира заплакала.

Крупные прозрачные слезы, словно жемчужные бусины, покатились из ее застывших широко открытых глаз. Они капали на серую с черными разводами шелковую футболку и тут же растворялись, исчезали в стальном цвете шелка, делая его темным и таинственно влажным…

На мужчин, и правда, женские слезы произвели неизгладимое впечатление – соляными столбами они застыли на мраморном крыльце и дорожке, беспомощно глядя на плачущую женщину.

А Кира, вспоминая самые печальные события своей жизни, отдалась на волю жалости и напропалую жалела себя, глядя в пространство остановившимся взглядом.

«– Бедная я несчастная! Одинокая, горемычная! Никто меня не любит! Никто не жалеет! Никто корочки черствой не подаст и не заступится за сироту неприкаянную! Нет ни дома у меня, ни пристанища на ночь! И некуда мне, разнесчастной, приклонить свою буйную головушку – ото всюду меня прогоняют! Никто не пустит меня в свой дом, никто ножки мне не омыть натертые, израненные! Никто не обнимет меня за плечи, не выслушает боль-печаль мою, не погладит по голове, как маленькую, не приголубит! Никто слез моих не осушит и не разделит со мной мое горе-горькое! Бедная я несчастная! Одинокая, горемычная!»

Она вспомнила, как совсем маленькой трехлетней девочкой в гостях у родственников на Украине заблудилась на колхозной бахче среди огромных полосатых арбузов; как шла наугад по бесконечному полю и падала на сухую комкастую землю, цепляясь маленькими ножками за длинные толстые арбузные плети; как плакала от страха и голода, забившись от обжигающих солнечных лучей под колючие лопухастые арбузные листья; как долго-долго ковыряла палочкой твердую полосатую арбузную корку, чтобы хоть как-то утолить мучительные жажду и голод; как тряслась от страха в ночной холодной темноте и плакала от счастья, когда поздно ночью ее все-таки нашла спущенная с цепи хозяйская собака, которую она украдкой кормила привезенными из Москвы гостинцами: печеньем и половинками шоколадных конфет (девочкой Кира так любила шоколад, что не в силах была отказаться от любимого лакомства и собаке доставалась только часть его). Вспомнила о том, что недавно развелась с мужем; вспомнила свой бурный страстный роман, прервавшийся в одно мгновенье; вспомнила, что три недели назад уехал с отцом в Германию на лечение ее бывший жених, пятнадцать лет назад так и не решившийся на ней жениться, а недавно у них наметилась новые отношения, а он уехал… и на сегодняшний день она осталась совсем одна – дочки и родители отдыхают на море, а она прозябает в душной и пыльной Москве и занимается, черт знает чем…

«Хватит рыдать! – остановил Киру ее внутренний голос, вытирая слезы кружевным платочком и некрасиво шмыгая носом. – Актрисулька из погорелого театра! Через десять минут нос опухнет, глаза покраснеют и заплывут, как у пьяницы… Ты этого добиваешься?»

Внутренний голос возник в Кирином подсознании уже давно – пятнадцать лет назад, в тот самый миг, когда она ясно поняла, что жизнь ее кончилась. Весь тот страшный день и весь вечер она еще на что-то надеялась, запрещая себе думать о плохом, а вот теперь все – воздушный замок ее любви рухнул, погребая под обломками наивную дурочку, посмевшую поверить в счастье… В этой безжизненной пустоте отчаяния и возник голос ворчливого ироничного гнома, материализовался, приняв образ ее любимой сшитой бабушкой игрушки, заменившей маленькой Кирочке кукол, плюшевых мишек и задушевных подруг, заставил выбраться из темноты одиночества, принять реальность и жить дальше с разбитым сердцем…

Напуганная такой не радужной перспективой внутреннего голоса, Кира тут же, перестала плакать и, вытирая мокрые щеки ладонями, удивленно посмотрела на, и вправду, опухающую прямо на глазах ногу. Мистика!

– Кажется, и правда, сломала ногу, – довольно равнодушно констатировала она повреждение и зло зыркнула глазами на капитана, злость и обида теперь были настоящие. – Добились своего?! Справились с беззащитной женщиной? Теперь я в собственный дом своими ногами войти не смогу и на месяц мне больничный обеспечен!

– Не волнуйтесь, Кира Дмитриевна, сейчас позовем врача из «Скорой помощи», он вам поможет, заодно и зафиксирует травму.

Николай сунул ей в руку свой носовой платок и заговорил со следователем:

– Киру Дмитриевну необходимо внести в дом и уложить в кровать – ей нужна медицинская помощь, если вы не дадите на это разрешение, то о вашем безобразном поведении сегодня же будет доведено до сведения прокурора города.

– Ладно, – вынужден был согласиться Знаменский, сознавая двоякость своего положения – с одной стороны его слово закон: в дом посторонних не пускать, а с другой стороны жалобы начальству и разбирательства ему были не к чему. Ему пришлось изменить своему слову и выбрать компромисс – карьера для него была намного важнее. – В дом вносите, но разговаривать с задержанным она будут только в следственном изоляторе и в присутствии следователей!

– Как скажете…

Николай кивнул высоким плечистым телохранителям внешне очень похожим друг на друга и те, подхватив лжехозяйку на руки, быстро внесли ее в дом, сам же он пошел к гаражу за врачом.

Ларион бежал за хозяйкой, восседающей на троне из мужских крепких рук, и был совсем не против еще раз показать всем какой он злой и страшный пес.

Попав в чужой дом, Кира старалась не вертеть головой, исподволь рассматривая просторную прихожую, холл с художественным паркетом и широкой деревянной лестницей из красного дерева с резными балясинами и золотыми шарами на изгибах перил, шикарно обставленную гостиную, куда телохранители внесли ее, ожидая прихода врача.

Со всеми осторожностями ее усадили на диван, обитый светло-кофейной тканью, сняли босоножку с вывихнутой ноги, заботливо подставив под ногу круглый пуфик такого же светло-кофейного цвета. Ларион лег рядом с хозяйкой, положив длинную морду на вытянутые вперед лапы – работу свою он выполнил: хозяйку защитил, теперь можно и отдохнуть.

Врач «Скорой помощи» перебинтовал поврежденную лодыжку эластичным бинтом, осмотрел разбитые колени, заклеил ссадины пластырем и предложил сделать обезболивающий укол, но Кира наотрез отказалась – у нее должна быть сейчас ясная голова, а после укола ее обязательно потянет в сон – уж она то знает свою привычку прятаться от боли и неприятностей в кровати, выпив большую чашку сладкого-пресладкого какао и накрывшись с головой одеялом. Дав рекомендации, выписав рецепты на мазь и обезболивающее и написав заключение после осмотра (зафиксировал, таки, факт наличие травм), врач в полголоса поговорил с полицейским капитаном, немного потоптался около пострадавшей женщины и, получив вознаграждение за проявленную заботу от благодарной «пациентки», ушел.

– Несите, Киру Дмитриевну, на второй этаж, в первую гостевую спальню, – по-хозяйски распорядился Николай, рукой отстраняя с дороги предпенсионного возраста домоправительницу в строгом темном платье с большим белым кружевным воротником, на ходу поясняя ей ситуацию. – Кира Дмитриевна подвернула ногу на ступенях крыльца.

– Я всегда говорила, что мрамор очень скользкий материал, а в сырую погоду особенно! Только я не уверена на счет собаки… от нее столько шерсти в доме…

Домоправительница или проще говоря экономка (первое женщине нравилось намного больше) пригладила темные с проседью волосы, забранные в пучок на затылке, брезгливо двумя пальцами взяла за ремешок снятую с ноги гостьи босоножку и заспешила вслед за телохранителями, в надежде получить у них разъяснения по поводу появления в их доме незнакомой женщины – она была очень умной, воспитанной и неразговорчивой женщиной, за что и ценил ее хозяин дома, и не только в денежном эквиваленте.