Чтение онлайн

Следующий выступающий пел слащавую любовную песенку, тягучим словно патока голосом и до того она была протяжна и длина, что завязла у всех на зубах. Сам исполнитель этого не замечал, слишком занятый самолюбованием. Все это утомляло, и казалось, что он никогда не закончит петь о истории несчастных влюбленных. А когда, менестрель, прослезившись, пропел об их трагической гибели, это скорее порадовало слушателей, чем огорчило, так как сулило скорый конец его пения. Ему вяло, из вежливости, похлопали.

Вышедший за ним менестрель “играл” своим голосом, выводя соловьиные рулады так, что от старания приподнимался на цыпочки, когда брал слишком высокую ноту. От его звонкоголосого голоса, звучавшего на грани визга, у Ники разболелась голова. Вообще, чем дальше она слушала певцов, избранных герцогом, как самых лучших, тем больше изумлялась. Их песни, как и хиты ее времени, не отличались глубиной и были довольно поверхностны. Если пелось о любви, то непременно слезливым и рыдающим голосом, а любовные переживания казались, по детски, наивными. Некоторые песни были до того пошлы и глупы, что Ника морщилась, но именно они забавляли публику. Если же исполнялась баллада, то она, непременно, была длина и занудна, особенно когда певец начинал громовым голосом перечислять подвиги героев и переходил на тоскливо, заунывное описание его гибели. Требовалось немало терпения, чтобы выслушать это занудство до конца.

Но герцог слушал, а его подданные, откровенно зевали и развлекали себя тихими разговорами. Ника тоже внимательно слушала, пытаясь понять, почему песни селян звучат и слушаются совсем по другому. Может виной тому вольный простор в котором они звучала, не стесненные стенами дворцов. А может быть, потому что селяне пели тогда, когда этого требовала душа, а не по повелению господина, за награду. Никаких взвизгиваний и подвываний, которыми менестрель пытался передать любовные страдания, у селян не было. Они пели просто и незамысловато. Они пели для себя, тогда как каждый из выступавших менестрелей, желал как можно дольше удержать внимание слушателей, не замечая, что чем дальше, тем больше они утомлялись и уже не отличали одну песню от другой.

Не то было с балладами, когда певец превращался в сказителя. Они были скупы на переживания и сводились к пересказыванию сюжета. Балладами наслаждались где угодно: на городской площади, в деревне, или в рыцарском замке, затерянном в глухих лесах, где появление нового лица и прошлогодней новости становилось целым событием, но не при дворе герцога, где слушатели были пресыщены и взыскательны.

Словом выбор баллады тоже был не лучшим вариантом. Борг, умудрившийся стоя вздремнуть под пение одной из таких нескончаемых баллад о рыцаре, сражающимся с великаном, вдруг очнулся и поинтересовался, кому понадобилось тянуть за хвост кота и за что мучают ни в чем не повинное животное, вызвав своим замечанием смех окружающих. Нику начало охватывать беспокойство - не выступивших осталось всего трое: она, Джеромо и еще один менестрель, а маг так и не появился. Публика уже заметно утомилась, ожидая выступление Прекрасноголосого, когда в дверях залы появился Руфус.

С Джеромо вмиг слетела вся его меланхолия и показное равнодушие. Встрепенувшись, он впился испытующим взглядом в, прошествовавшего мимо него мага, следя за тем как Руфус поднялся к трону герцога, и тот подался ему на встречу. Маг коротко доложил. Герцог кивнул и подал знак глашатаму. Тот поспешил к Нике, сказав, что герцог требует ее к себе. Все это происходило при полной тишине. Присутствующие в зале, напряженно следили за происходящим, боясь что-либо упустить и строили различные предположения одно фантастичнее другого, пытаясь разгадать интригу происходящего. И если, кто-то начинал шепотом о чем-то спрашивать другого, на него ту же шикали, словно это мешало расслышать то, что говорилось у трона.

Ощущая на себе гнетущее внимание зала, Ника приблизилась к герцогу, только сейчас оценив его такт. Он не желал предавать огласке тот факт, что муж мистрис темный эльф, дабы не вызвать у слушателей предвзятого к ней отношения.

— Ваш супруг позволил заключить себя в кольцо защиты, не дающему применять магию на то время, пока полностью не пересыплется песок в часах. Он согласился на все условия, отдав свои клинки моей страже. Лорд Дорган заверил меня, что не имеет никакого отношения к вашему пению. Единственным его условием было, чтобы ему дали возможность услышать вас. Я позволил себе смелость, ваша светлость, позволить ему это, ибо то, что он будет иметь возиожность слышать, есть обратная связь, никак не влияющая на выступление перед вами мистрис Ники. Ваша светлость, не возражает против моего решения?

— Но уверены ли вы, Руфус, что темный эльф, не сможет, и в этом случае, повлиять на свою жену магией?

— Сейчас он находиться в подземелье вашего дворца, а вы знаете, насколько массивны его стены. Кроме того, вокруг него я начертил три круга пентаграмм. Первая пентаграмма - обездвиживает дроу, вторая не пропустит его магию, если он вознамериться применить ее силою своей воли, третья запирает первые две. Его кресло поставлено в центре круга в котором изображены древние знаки, призванные держать в заключение демона тьмы.

Ника стояла с вытянутым лицом. Зачем Дорган согласился на подобное? Из-за нее? Но ведь ей-то меньше всего хочется участвовать в этом состязании, а если и появилось мимолетное желание, то лишь потому, что очень хотелось надавать по носу Джеромо. Но уж это точно не стоит того, чтобы Дорган подвергался подобному риску.

— Теперь вы можете петь герцогу, мистрис, - повернувшись к ней, учтиво поклонился маг.

Отдав поклон герцогу, Ника отошла от трона с замкнутым лицом и невеселыми мыслями. Она была подавлена.

— Что произошло?
– заволновалась Ивэ, когда она присоединилась к ним. Борг и Харальд с тревогой ожидали ее ответа, вопрошающе глядя на нее.

— О чем это вы там шептались с герцогом и магом?
– пробубнил Борг, видя как стоящие позади, придвинулись к ним вплотную, изо всех сил прислушиваясь .

— Дорган… Он согласился на заключение в пентаграмме Обездвижения и на то, чтобы на какое-то время лишиться своей магии… - прошептала Ника.

— Что?!
– тихо вскрикнула Ивэ, а Харальд и Борг тут же начали пробираться к выходу.

— Как ты могла позволить свершиться подобному!
– прошипела Ивэ, сверкнув глазами. — Это ты во всем виновата…

Ее перебил, громкий голос глашатая, торжественно объявляющий выход Джеромо Прекрасноголосого. Зал взорвался аплодисментами и восторженными выкриками. Публика дождалась выступления своего любимца. Взяв первые аккорды на своей, инкрустированной по темному дереву серебром, лютне, он тут же завладел вниманием слушателей. Зал стих внимая ему, а Ника поняла, что шансов, против него, у нее никаких. Он пел, и его голос лился легко, свободно. И если на деревенской свадьбе он больше дурачился, то сейчас его талант проявил себя во всем своем великолепии.