Шрифт:
…«укрепить веру посредством знания» – это всё равно что познать гвоздь до такой степени, чтобы это познание можно было вбивать в стену вместо гвоздя. Подобно тому как вбивают гвоздь, а не знание о нём, так верят верой, а не знанием о ней, и любят любовью, а не психоаналитической эрудицией; так же, впрочем, и жизнью живут.
Лев Николаевич прочёл Ваши стихи и нашёл их очень плохими.
– В последний раз, – виноватый голос матери. – В самый распоследний…
– Слышали, – это голос отца, приглушённый длиной коридора. – Знаем.
– Что ж, Витенька, знать-то? Что знать?
– «Витон» был? Зуделка на электрической тяге? Исцелилась?
– Способствовало. Ей-богу, способствовало.
– Почему бросила?
– Стадия уже такая, что «Витон» не берёт. Им при первой стадии хорошо…
– «Кандадзя» был? – наступал отец. – Изделие китайских хунвэйбинов? Тряслась на нём – стены ходуном ходили. Коллайдер, чистое дело. Помогло?
– Это другое совсем – массаж ступней. На них воздействуешь, и укрепляются отделы организма…
– Теперь на шкафу пылится?
– Так глазной запретил. Из-за глаукомы. Высокое в глазу давление. Никаких резких движений и встрясок, а то нерв умрёт.
– Бальзам лошадиный втирала? – Сарказм отца убийственен – ему восемьдесят два, но у него хорошая память. – Кислоту в коленки колола? Прищепки цепляла на уши? Биокорректор свой? Пищал, как мышь. Голова, небось, киселём полна – столько электричества сквозь мысли пропустила…
– Что ты говоришь такое, Витенька? – В голосе матери удивление, трогательное и беззащитное. – Это для контроля. Следить за состоянием баланса энергий и природных сил.
– А что тебе теперь на уши повесили? Сколько тыщ на ветер выбросить готова?
– Почему же на ветер, Витенька? Почему на ветер? По радио передача была: новый прибор, научная разработка…
Я знал – отец проиграет эту битву. Верх одержит мягкая сила.
У матери болели колени – артроз, перерождение хрящевой ткани. Вылечить нельзя. Можно лишь снять воспаление и приглушить болевые симптомы.
Или – операция по замене сустава.
Мать не хотела операцию – шарлатаны в эфире то и дело обещали чудесную помощь: хрящ восстановит эластичность, суставам вернётся молодость – хоть по лестнице скачи через ступеньку. Мать принимала этот вздор за чистую монету.
А ведь увериться в тщете целителей и их услуг – и патентованных, и мнимых – имела случай на примере сына. Брата моего, Руслана. Мы с ним – близнецы. С Русланом чуда не случилось, как ни пытались врачевать его расколотую голову. Профессора смотрели, потомственная колдунья Марфа выделывала пучком петрушки пассы – всё впустую.
Но про себя мать знала точно – чуду быть.
Сквозь жизнь она, не расплескав, пронесла неистребимое доверие к людям – была готова поверить на слово первому встречному проходимцу. Пользуйся мать Интернетом и умей читать sms, дом был бы доверху завален чудодейственным хламом. А так – ещё ничего, есть куда ступить.
Отец не доверял никому. В первую очередь – оппозиционным политикам и рекламе.
В каждом явлении жизни отец видел сначала скверную сторону, после чего уже не пытался искать хорошую. Всё мало-мальски путное осталось для него в прошлом. Он жил в мире одноликих вещей, и физиономия их была ему неприятна.
За одним исключением – из былого времени в нём крепко, как свая, сидела вера в праведность верховной власти.
Конструктор старой школы, он неплохо зарабатывал. Молодые управленцы не отпускали его из конструкторского отдела даже сейчас, хотя он уже двадцать два года как законно вышел на пенсию.
Испытывая недоверие к новинкам, компьютером пренебрегал, так и стоял за кульманом. Потом пустоголовая юность оцифровывала его ватманы.
Отец работал всю жизнь. В эвакуации мальчишкой пас свиней. Потом завод, рабфак, вечерний институт без отрыва от станка. Потом – КБ. Ведущий конструктор.
Трижды его сбережения оборачивались прахом, и всякий раз он восстанавливал потери, не теряя веру в обманувшую его власть. Каждый удар он принимал как кару богов – жестокую, но справедливую.
Другое дело – рекламные прохвосты. Отец был уверен: мать одурачат, она опять ждёт чуда от бесполезной горсти мусора на батарейке, деньги улетят в трубу.
Но он прожил с матерью пятьдесят лет. Он любил её.
Старики – особенно старики – умеют любить не тело, но то, что в нас не поддаётся изменению. Тело – только сосуд, в который мы способны или не способны влить по горлышко свою любовь.
Мой отец любил мою мать – терпкой любовью пятидесятилетней выдержки.
Поэтому он проиграет эту битву. Если, конечно, в этом обстоятельстве можно заподозрить статус события.
– Ну самый распоследний… – слышалось из кухни.
– «Алмаг» был? – упорствовал отец. – Так намагнитилась, что поварёшки прилипали.
Вчера, первого мая, я отвёз жену и сына в деревню.
Родители приедут туда сами, восьмого, – пятого и седьмого мать была записана на приём к глазному и суставному магам.
Пока сын, не отрываясь от айфона, куролесил в соцсети, я бросил насос в колодец, протянул шланг, накачал воды, подключил газовый баллон к плите, отомкнул сарай, принёс к печи дров, затопил.
Потом сел в машину – пора было возвращаться в СПб. Пути – пять часов, доберусь уже ночью.
Аня и сын остались. Надо прибрать одичавший за зиму дом, перемыть полы, смести паутину, проветрить матрасы, одеяла, подушки.
Простились у забора.
Теперь второе мая, вечер.
Пенка. Спальник. Бельё. Надувная подушка. Нож. Берцы. Зарядка телефона… Где зарядка?