Железный Густав

Ганс Фаллада (1893–1947) вошел в историю немецкой и мировой литературы как один из крупнейших критических реалистов нашего века, создатель значительных, исполненных печали и острой жалости к людям произведений, посвященных жизни низших слоев немецкого общества. Его лучшие романы — «Крестьяне, бонзы и бомбы» (1929), описывающий мятеж голштинских крестьян, вспыхнувший в конце двадцатых годов; «Что же дальше, маленький человек?» (1932), запечатлевший мрачные, безотрадные картины массовой безработицы и ее разрушительное воздействие на человеческую личность; «Волк среди волков» (1937), анализировавший узловые социальные конфликты Веймарской республики, — были отмечены высокой правдивостью повествования, точностью и выверенностью бытовых деталей и глубиной психологических прозрений писателя.

К числу наиболее зрелых реалистических романов Фаллады — весьма плодовитого, но неровного художника, относится и «Железный Густав», опубликованный в 1938 году. Роман этот имел непростую судьбу, подробности которой стали известны из автобиографических заметок, относящихся к 1944 году, ко времени работы Фаллады над романом «Пьяница», опубликованном уже посмертно. В этих заметках Фаллада рассказывал, как однажды кинофирма Тобис потребовала от него написать произведение для Эмиля Яннингса — известного характерного киноактера, находившегося из-за отсутствия подходящих сценариев в творческом простое. Фаллада должен был написать роман, который потом могли бы использовать как сырье профессиональные сценаристы. В качестве сюжетной основы своего нового романа Фаллада выбрал любопытный эпизод недавнего прошлого: в 1928 году берлинский извозчик, некий Густав Гартман, прозванный за свое упорное нежелание стать таксистом — «Железным», отправился в конный пробег от Берлина до Парижа. Поначалу Фалладе казалось, что «материала не очень много». Но постепенно судьба Железного Густава захватила Фалладу, и в его душе началась незримая, таинственная работа: пережитое и испытанное им самим и немецким народом в первую треть нового века претворялось в художественные образы. За очень короткое время, работая, как всегда, запоем, Фаллада написал большой, масштабный роман, по праву занявший выдающееся место в его творческом наследии.

Вполне законченное произведение Фаллада отдал на студию. Тут-то и разразился крупный скандал: из-за своей гуманистической и критической направленности роман явно не подходил для экранизации. Над головой Фаллады стали сгущаться тучи, и к завершенному роману он вынужден был приписать новый финал, в котором приводил его героев — Гейнца и Густава Хакендалей — в лоно фашистского движения. Это был поступок, губительный для романа, его художественной концепции и обобщенного в нем исторического материала. Фаллада это сознавал. Он не успел, после разгрома фашизма, вернуть свой роман к первоначальному варианту. Но благодаря текстологическим трудам Гюнтера Каспара, литературоведа из ГДР, использовавшего все вспомогательные материалы и конспективные авторские записи, относящиеся к роману, «Железный Густав» был освобожден от искусственных наслоений и тем самым спасен для немецкой и мировой литературы. Ныне он живет полнокровной жизнью, наряду с другими лучшими реалистическими произведениями писателя.

Задуманный как семейный роман, он быстро перерос первоначальные рамки и стал художественным обобщением чрезвычайно важного и переломного для судеб немецкого народа исторического периода. Несомненно, картине, нарисованной Фалладой, несмотря на ее обширность и широкозахватность, в ряде случаев недостает точности характеристики важных политических аспектов истории; многие события опущены или обрисованы бегло. Все это так. Но роман обладал высоким историзмом в раскрытии социально-психологических процессов, определявших эволюцию сознания немецкого народа, он изображал внутреннюю обусловленность перемен общественных настроений и, показывая реальную диалектику общественного развития Германии, объяснял, почему складывалась почва для возникновения политической реакции в стране, как и почему слабела сопротивляемость масс ее влияниям.

Роман отмечен напряженным драматизмом, сложностью и богатством характеров действующих лиц, светотени распределены в нем резко, конфликты бескомпромиссны. Он был своего рода ретроспекцией — взглядом назад, в «добрые старые времена» кайзеровской Германии, в годы первой мировой войны и поражения, Ноябрьскую революцию, в лихорадочную, воспаленную, взвинченную, нищую жизнь поры инфляции и в годы относительной стабилизации, за которой последовал мировой экономический кризис и чудовищная безработица, поразившая, как тяжкая хроническая болезнь, массы немецких трудящихся. Но ретроспективный подход художника к объекту изображения был лишен равнодушия и созерцательности. Стремление понять недавнее и еще кровоточащее прошлое порождалось внутренней тревогой Фаллады за судьбу своего народа. Желание разобраться в причинах, ввергнувших его родину в состояние тяжкого общественного кризиса, казавшегося Фалладе неразрешимым, стояло за всеми событиями, описанными в романе, за его густыми бытовыми картинами, окрашенными в трагические тона. Живя и работая в третьей империи, Фаллада на встававшие перед ним роковые вопросы, разумеется, не мог дать прямого ответа, но он отвечал на них всем образным строем романа, его объективным содержанием.

О, золотое, невозвратное старое время, когда во главе государства стоял бравый, воинственный кайзер, когда полновесной была марка и курс ее, как и курс государственных бумаг, казался столь же незыблемым и прочным, как и весь тогдашний размеренный и устроенный порядок, когда в рейхстаге заседала обширная социал-демократическая оппозиция, объявлявшая себя защитницей трудящихся, когда немецкие корабли бороздили моря и океаны, где ранее развевался только британский флаг, когда успехи германской промышленности приятно щекотали самолюбие обывателя, — каким оно было на самом деле, это ушедшее в вечность время? Тогда Густав Хакендаль, прозванный за твердость и непреклонность характера «Железным», был полновластным хозяином большого извозного заведения. Суровый отец семейства и супруг, он поддерживал тяжелой рукой строгий порядок в доме и заставлял трепетать служащих, покорную плаксивую жену свою и пятерых детей.

Сам он хотя никогда и не нюхал пороха и не слышал, как свистят пули над головой, вырос и сформировался под сенью победоносной франко-прусской войны 1871 года. Сначала батрак, потом кирасир в Пазевалькском полку, дослужившийся до чина вахмистра, Хакендаль сохранил в себе грюндерскую закваску: уверенность и в собственных силах, и в устойчивости мира, в котором он жил, хозяйствовал, обзаводился семьей. Мир этот был для Хакендаля ясен: в нем царила строгая иерархия — бог, кайзер, закон, а уже внизу, в основании пирамиды, — маленькие люди, которым надлежит безропотно повиноваться предустановленному порядку. Глубочайшую, истовую веру в силу порядка и тех принципов, на которых этот порядок зиждется, Хакендаль приобрел в армии, где он, прилежный и исполнительный старослуживый вахмистр, впитал в себя дух пруссачества, железной дисциплины, покорства младших старшим, дух безграничного уважения к власти, богатству, чинам. И хотя армия давно уже осталась за плечами Хакендаля, а годы посеребрили его крепкую тугодумную голову, вахмистерский рык по-прежнему раздавался и в конюшне и в доме так же громко и властно, как и раньше в казарме.

Он думал, что стоит лишь блюсти предустановленный порядок, и все в жизни пойдет как по маслу. Но доподлинная жизнь, стихия человеческих чувств и устремлений — и это с высоким реалистическим искусством показал Фаллада — не укладываются в жесткие формулы и не могут долго терпеть над собой насилия. Естественные стремления человека восстают против духа казармы, насаждавшегося в семье Хакендалем, приходят с ним в непримиримое столкновение, что становится причиной и его личной драмы, и драмы его детей, отразившей и символизировавшей гибель целого жизненного уклада.

Порядок, который виделся Хакендалю и дома и в государстве, был ложным, неустойчивым, бесчеловечным порядком. На деле он душил и подавлял то, что Хакендаль почитал беспорядком: самостоятельную мысль, человеческую волю, которая не могла и не желала укладываться в бездушные, жесткие рамки слепой дисциплины, рабского повиновения. Силу сопротивления жизни Хакендалю сначала пришлось испытать в собственном доме: его любимый сын Эрих был уличен не только в тайном кутеже, но и в краже денег у отца. Выпущенный матерью и старшим братом из подвала, куда его запер отец, Эрих навсегда уходит из дому. Так неожиданно для Хакендаля обнаруживается, что его семья, которую он с удовольствием озирал за обеденным столом, — чужда ему, а его дети живут неизвестной, иной, чем его собственная, жизнью, не укладывающейся в его представления о нормальном ходе вещей. Да, каждый из детей Железного Густава думает только об одном — как вырваться из тюрьмы, которая именуется отчим домом, и каждый из них уходит из дому, от семьи, от деспотизма отца, от его проклятого, бездушного порядка.

Старшая дочь — Зофи — покидает дом одновременно с Эрихом, который навсегда сохранит в душе ненависть к отцу и долго будет ждать часа, чтобы сквитаться с ним.

Старательная и терпеливая, эгоистичная Зофи впоследствии, в годы войны, сделала карьеру и стала расторопной и строгой старшей сестрой и совладелицей крупной клиники. Нет, не чувство любви к родителям унесла она с собой, а, пожалуй, некое подобие чувства долга перед ними да затаенное желание унизить отца, ибо ничем добрым не могла помянуть она дни, проведенные, так сказать, под сенью отчего дома. Ни ласки, ни тепла, лишь грубость и попреки — вот все, что видела она в юности. В трудные для Густава дни она дала ему работу у себя в клинике, но долго отец и дочь не могли быть вместе: они слишком хорошо понимали друг друга и скрытая враждебность дочери не была тайной для Густава. Он платил ей тем же.