Чтение онлайн

– А это что?

– Здесь человек ждет, когда ему снимут гипс. Медсестра вышла, а он сидит и ждет. Они всегда выходят.

– Слушайте, – сказал Генка, вглядываясь в сумерки за окном. – Это не пацаны. Там какой-то мужик стоит. Он сюда смотрит. На фиг он мне машину толкнул?

– Кто это? – сказала Генкина жена.

– Не могу разобрать. Темно уже. Кажется, кто-то знакомый.

– Ну-ка дай я посмотрю.

Она подошла к окну, и следом за ней Пашка. А я не пошел, потому что я знал, кто там стоит внизу. Теперь в окно смотреть было уже не обязательно. Потому что так и должно быть. Именно так. Пришел и толкнул машину.

На этом мое ожидание закончилось.

– Пойдемте вниз, – сказал я. – Это Серега. Он номер твоей квартиры забыл.

Обычно уходит дня три, пока привыкнешь к тому, что умер друг. Не один день и не два. Иногда даже трех мало. Каждый раз, когда вспоминаешь о нем, говоришь себе – он умер. Но сам чувствуешь, что пока врешь. Не в смысле, что он не умер, а в смысле, что ты еще не готов говорить эти слова. Звучат, но пустые. Не связаны с жизнью. Между ними и реальностью какая-то пустота. Чувствуешь этот зазор и не понимаешь – что там, внутри него. Поэтому повторяешь как можно чаще: он умер, он умер, его больше нет. И все равно врешь. Пока три дня не пройдут по крайней мере. Тогда уже вроде бы ничего.

У девчонок, наверное, точно так же, когда они рожают. То есть им кричат: тужься, тужься, и потом раз – она говорит себе: я мама. Сколько времени проходит, пока она это поймет? В смысле не только скажет. Тоже, наверное, дня три. Ходит по роддому и говорит: я мама. Сейчас ребеночка принесут. Смотрит на надписи на стенах, плакаты разные, халатик у горла придерживает и начинает привыкать: ага, это про меня. Я – мама. Но все равно надо дня три, наверное, пока поймешь, что ты мама. Или – что умер друг.

Но Серега не умер. Он просто на полмесяца пропал, а потом сам нашелся. И мы теперь могли ехать домой. Вернее, я мог. Потому что Генка с Пашкой оставались во Фрязино.

В Подольске было много снега. Он скрипел под ногами, забивался в волосы, прилипал к ботинкам. Люди выскакивали из электрички, взмахивая руками, и бежали домой. А мне нравилось идти не спеша. Подставлять лицо снегу.

Потому что холодный. И потому что я знал, что можно больше не торопиться.

– Скажи «пакет», – говорила женщина своему ребенку.

Пацан вертел головой, отмахиваясь от снежинок, смеялся и сосал чупа-чупс.

– Скажи «пакет».

– Не хочу.

– Скажи «пакет».

– Не буду.

– Пока не скажешь, не отвяжусь от тебя.

Пацан вытащил изо рта конфету и выстрелил как пулемет.

– Капет, капет, капет!

Она рассмеялась и сказала:

– Неправильно. Скажи еще раз «пакет».

Я поднял голову. Больше всего снега кружилось вокруг фонарей. Целые тучи.

– Слушай, ты уже приехал? – сказала Ольга, когда я открыл ей дверь. – А я заходила несколько раз – у тебя тут все тихо. Я думала – может, случилось что.

– Да нет, ничего не случилось. Просто надо было съездить в Москву. А потом задержались. Ты проходи.

– Да я на минутку. Посмотреть хотела – не появился ли ты.

Глаза ее просили прощения. Заранее.

– Что, опять Никита не спит? – сказал я.

– Мы, наверное, тебя заколебали.

– Да нет, все нормально. Подожди, я сейчас приду.Только закрою дверь.

Увидев меня, мальчишка сразу же убежал в свою спальню.

– Что же ты солдатиков на ковре оставил? – сказал я, входя следом за ним. – Своих не бросают. На вот, возьми.

Он протянул руку и взял у меня своих человечков.

– Спасибо.

– Давай скорее ложись спать.

Он стянул с себя штаны и рубашку и быстро нырнул в постель.

– А ну-ка хватит вертеться, – сказал я через минуту. – Чего ты там хихикаешь?

Из-под одеяла появился один глаз. Потом другой. Темные, как две сливы.

– А я знаю.

– Что ты знаешь?

– Знаю-знаю.

– Да что ты там знаешь?

– Что ты не страшный. Это у тебя просто такое лицо.

– Так, ну-ка быстро спать! А то позову… позову твою маму.

Он снова хихикнул и спрятался под одеяло.

– Не уйду, пока не уснешь.

Еще через пять минут я заметил на столе лист бумаги. Рядом лежал карандаш. Когда вошла Ольга, я уже почти закончил.

– А чье это лицо? – сказала она. – Как будто знакомое.

– Мое, – сказал я и положил карандаш.

Никита громко сопел под одеялом.