Чтение онлайн

– Намедни идёт мне встречу ссыльный этот, знакомец твой, Быков-слесарь, и - будто не видит меня. Слесарь, а - в шляпе и очки надел ух ты, думаю, что я с тобой могу сделать! Всё могу сделать - знаешь? Так разгорелся, что хотел писать рапорт: слесарь Быков замечен мной, и - больше ничего! Пришёл домой, хватил вина - отлегло. Чёрт с ним. А то - Николка Лизунов этот: его в ссылку назначили, а он - песни поёт, прыгает козлом, радуется, стихи читает мне: остановил около погоста и говорит: "Яков Спиридоныч, отыскал я про тебя стихи - слушай!" И говорит:

У синего моря урядник стоит,

А синее море, волнуясь, шумит...

И злоба урядника гложет,

Что шума унять он не может!

– Погоди, говорю, запиши мне это своей рукой! Записал - вот!

Взяв с подоконника фуражку, он достаёт из-под её подкладки маленький, тщательно сложенный кусок бумаги и протягивает мне, говоря:

– Ему - всё равно, он - как муха, - отмахнёшь со лба, а она - на нос. "Знаешь, говорит, кто ты?" - это он мне. "Ты, говорит, погреб - сырой, тёмный погреб, лёду в нём нет, вся овощь прокисла, и даже крысы не живут". А то - увидит и - орёт: "Офеня, ступай в монастырь!"

– Офелия, должно быть.

– Всё равно мне. Я вот соберусь с фахтами да и ляпну рапортик про него: Лизунов Николай замечен мною - готово! Я ему покажу переспективу подалей здешнего верстов на тыщу!..

Он снова пьёт и снова жалуется, всё откровеннее обнаруживая трагическую путаницу в своей душе.

– Лександра - ты в бога не веришь, ты не понимаешь, как это всё сделано нехорошо - дана человеку власть! За что - дана? Лександра человека бы спросили: "Убить можешь против евангелия?" Он бы сказал: "Нет, не могу!" А прикажут - пали!
– он убьёт! Тогда говорят ему: "Вот тебе - на власть, бери ещё больше!" Для чего мне? Чтобы люди не убивали друг друга и не грабили. А я их - могу! Ты в бога не веришь - пойду я и скажу: "Учитель не верит в бога, а поп только притворяется, но также не верит", и мне поверят, а вам - нет!

Вытянув руку, он со внезапной и неожиданной гордостью хлёстко бьёт кулаком по ладони и рычит:

– В-вот она - власть!

И тотчас же опадает, как перекисшее тесто; болтая кубической башкой, таращит глаза, озирается.

– Это, брат, бремя и - неудобно-носимое... батюшка, отец Павел, милая душа, он правду говорит: "Властвуй кротостью и любовью..."

Снова рычит, ощетинившись и одичав, взмахивая правой лапой:

– А когда так, просто, без любви, без кротости - вы, дьяволы, должны бояться, - сымай шапку издали! Уступи дорогу, если видишь - бремя, ноша на мне возложена! Я над собой не властен...

– Хрущёва не виновата, я ведь знаю. И Стукалин - тоже: женёнка у него распутница, краснорожая. И Мишка Юдин - с тоски озорник: погорел, разорён. И - все так, у всякого что-нибудь есть, все пред богом имеют оправдание понял? А предо мной - нет у них оправдания...

Крохалёв, видимо, пробует сжать своё неуклюжее тело: подбирает ноги, сгибает шею, прячет голову в плечи, руки в карманы и, шевеля усами, долго молча смотрит на меня мёртвым взглядом, а потом бормочет снова:

– Ты сообрази - пред богом есть причина оправдания, а предо мной нет! Стало быть - выше бога я, что ли?

Надув синие щёки, он пыхтит, неподвижно глядя на меня померкшими глазами, и потом продолжает:

– Сейчас - выну шашку и буду тебя рубить, как ты не веришь в бога. Спросят - за что изрубил парня? Объясню что-нибудь и - чист! А ведь я же знаю, Лександра, знаю я, что ты для людей - лучше меня, ну - знаю я это!

Опьянение Крохалёва всегда останавливается на каком-то неподвижном градусе и как бы замирает на нём, не падая, не повышаясь. Оно - густое, тёмное, близкое безумию; однажды он, будучи в таком состоянии, зарубил на улице Писареву свинью, в другой раз - запалил стог сена, а в третий - как был в форме, пошёл пешком через быструю Усу-реку и едва не утонул, зыряне (прежнее название народа коми - Ред.) вытащили. В этом же невменяемом виде, с год тому назад, он, неожиданно для села, да, вероятно, и для себя самого, - обвенчался с бобылкой Полюдовой, сельской сводней и устроительницей вечеринок, бабой пьяной, хитрой и распутной. К его счастью, она в два месяца супружеской жизни спилась и умерла от удара; Крохалёв с честью похоронил её, шёл за гробом трезвый и печальный, а потом поставил над могилой её дубовый крест, собственноручно написав на нём сажей с маслом:

"Сдезь погребенн прах Матрены Пол" - дальше фамилия замазана чёрным пятном и дописано так:

"Спиридоновой жены Урядника Якова Спиридонова упокой господи с праведникоми".

Трезвый, он - угрюм, малоречив и почти не виден на людях, а появляясь, ходит наклоня голову, точно кабан, и здоровается со встречными молча, поднимая руку к шапке, шевеля усами и посапывая. Мужики боятся его, избегают встреч с ним, но встретив - кланяются низко и почтительно, а за глаза зовут его - "Яшка Комолый", "Дурашный". Напившись, он всегда вспоминает это:

– Тебя, Лександра, уважают за твой характер, а меня - я, брат, знаю! меня - нет! Как вытащили меня из воды зыряне, положили на берег и эдак поглядели друг на друга - дескать, сделали дело, есть чем хвастать, поглядели да - в лес! Так я и не знаю, кто они, откуда. Конечно, они дикой народ - ну, я бы мог рапорт написать, дали бы им награду...

Он снова молчит, а усы его расползаются, открывая губы, красная рожа силится изобразить улыбку, и глаза щурятся, точно он на свет смотрит.

– Вот опять: за спасение утопающего - награда, за поимку беглого тоже, и за убийство - награда, ежели служебный человек убьёт. А ежели ты тебе каторга, да, хоть ты тоже - служебный... и попу - каторга будет, даром что он богу служит...

Схватив туес лапами, он пьёт через край, выпячивая кадык, по подбородку текут две рыжие струи, обливая жилет. Пьёт долго, заглотавшись фыркает, отдувается и продолжает распутывать свои тёмные мысли.

– Что я говорил, Лександра?

Подсказываю.

– Ну - объясни мне правильно, бесстрашно объясни, как учитель: поп служит богу и народу, ты - тоже народу, а - я? Я вас выше, верно?

В десятый раз я говорю ему как могу дружелюбно и убедительно:

– Бросай-ка свою службу, Яков, а то с этими мыслями натворишь ты великих грехов против людей или попадёшь в больницу...

Это его сердит, тяжело ворочаясь на стуле, он начинает ругаться:

– А-а, черти лыковые, думаете - не понимаю, чего вам надобно? Чтобы меня не было, чтобы кто поглупее, попроще меня, обойти бы вам его, в свою веру обратить, н-да? Ну - нет...

И всегда после этого впадает в плаксивый тон:

– Эх - ты, справедливость! Меня не изгонять надо, не знай куда, меня надобно пожалеть от сердца, потому несу бремя неудобоносимое, чёрт! Спроси попа, он меня больше понимает, чем ты, злыдень!