Чтение онлайн

Ведь мог же сказать “нет”, перемучаться ночь, а наутро электричкой умчать в Москву, оттуда в Рыбнинск. Получилось бы тогда у меня выскочить из кладбищенского водоворота? Пожалуй, что нет… Ведь я даже не знал, на каком именно жизненном этапе угодил в эту могильную западню. Приехав ли опрометчиво в Загорск? После истошного вопля Лёши Крикуна? А может, когда, поддавшись на уговоры Алины, устроился на работу сперва к Мултановскому, а затем к Гапону в “Элизиум”? Или же я безнадёжно влип ещё в ночь летней лагерной смены, когда со старшими Якушевыми отправился на деревенское кладбище и оно поздоровалось со мной? А от той ночи рукой подать до Лиды-Лизы, детского сада, игрушечного погоста насекомых. И, значит, прав был чудаковатый Антоша Харченко, говоря мне про таинственный зов, кладбищенский эгрегор и “старших товарищей”…

Вот о чём бы мне задуматься в серебристом и шустром “форде” Капустина, на котором он подхватил меня возле остановки. Но я в тот вечер начисто лишился осторожности, только сладострастно прислушивался, как в груди ворочается фарш, бывший ещё недавно моим сердцем.

В салоне пахло незамерзайкой и голодным дыханием Капустина, которое он с улыбкой обрушивал на меня вместе с потоком слов, половины которых я не понимал. Просто заторможенно смотрел на летящую под колёса, чёрную, расхлябанную ленту окружной трассы.

Вскоре полыхнули Лас-Вегасом знакомые огненные буквы “Пропан”. А через несколько минут показался съезд, аллея, обсаженная деревьями-ампутантами, парковыми калеками, у которых вместо веток торчали култышки. Вдали посреди заснеженного поля виднелись ладный кирпичный заборчик и невысокий коттедж с неоновой вывеской – “Шубуда”.

Пряничный дворик по-прежнему был уютно подсвечен, но только в этот раз помимо фонарей сияла ещё и новогодняя иллюминация: разноцветные звёздочки, ёло-чки, сердечки, а сугроб альпийской горки украшали покосившиеся голубые цифры “2007”. Тощие, как саженцы, искусственные деревца в кадках соединяла мигающая ёлочная гирлянда. Над декоративными, из неоновых трубок, воротами тянулась перегоревшая надпись “С Новым годом!” – тусклые буквы сливались с прозрачной темнотой.

Зато возле входа на летнюю веранду дрожали зыбким пламенем два газовых обогревателя. Шпарили они прилично, потому что снежинки, попадая в радиус их тепла, моментально превращались в неоновую пыль. Заодно полностью оттаяли два соседних “окошка” на парусиновом тенте, укрывающем веранду.

Несколько прожекторов направили свои лучи на фонтан и ледяные фигуры внутри – русалки, высунувшиеся по пояс из чаши. Выглядело это красиво. Химеры лучились синим холодным электричеством.

Впрочем, хмурый мой восторг быстро поутих, как только я сообразил, что это никакое не зодчество, а простейшие отливки. Вблизи это было особенно заметно. Когда мы проходили мимо фонтана, я обратил внимание, что лица у русалок нечёткие и виден шов от двух срощенных половинок.

Мы прошли через веранду и оказались в зале ресторана. Из колонок неслась картавая женская жалоба на французском. Патрисия Каас частенько звучала из маленького, похожего на торпеду магнитофона “панасоник” – верного утешителя матери в наших судорожных странствиях от Суслова до Рыбнинска. Я хоть и не слышал песню давненько, сразу вспомнил это щемяще-трогательное “жру, сру, вру, сосю, пердю”. Должно быть, из-за музыки прошлого невольно возникло ощущение, что я то ли спустился в подвал, то ли поднялся на чердак – в подсобное место для отслуживших вещей, с которыми жаль бесповоротно расстаться.

Зал был пуст и сумрачен. На половине столов отсутствовали скатерти, а сами столы были сдвинуты, как овцы в отару. Видимо, в зимний период ресторан работал в четверть силы – освещался только угол с мягкими диванами.

В зале находилась молоденькая, казахского вида уборщица в серой униформе прислуги. Она безучастно и сонно поглядела на нас, после чего продолжила елозить по полу какой-то ультрасовременной шваброй, похожей на металлоискатель.

– Так… Ну, и где они? – Капустин растерянно оглядел пустые столики. Поставил на пол прихваченный из машины портфель, полез за телефоном, бормоча: – Ошиблись, что ли? Аркадий Зиновьевич точно сказал, что “Шубуда”…

Я кивнул на коридор:

– Там ещё внизу залы с саунами.

– Так вы здесь бывали раньше, Володя?! – удивился Капустин, затем быстро приложил телефон к уху, прокричал: – А мы уже добрались! Но вас не видим!

Из коридора донёсся цокающий, будто пробежала козочка, звук. Показалась женщина в красном приталенном платье, на высоченных шпильках. Я признал эффектную администраторшу “Шубуды” – Алёну Ильиничну Добрынину, Три Богатыря. Заволновался, что она тоже меня узнает, чего доброго спросит про Никиту.

Не узнала, обратилась как к незнакомцам:

– Добрый вечер, заказывали номер?

– Мы к Гапоненко… – чуть поклонился Капустин. – Аркадию Зиновьевичу.

Три Богатыря улыбнулась алым ртом:

– Гуля! Проводи гостей в пятый номер!

Девушка послушно отставила швабру и засеменила к нам. Вблизи она оказалась совсем низкорослой, с детским личиком, которое портила широкая, как у бабуина, переносица. На кармашке её пиджака висел бейдж, крупный, как ценник: “Нарматова Гульжана”:

– В дастархан? – заискивающе, с акцентом уточнила. – Или английский кабинет?

– Гулечка, “Английский” – это шестой, – сказала Три Богатыря, – а гостям нужно в пятый. Значит, “Дастархан”. Кому, как не тебе, знать разницу?! – и зубасто улыбнулась нам.

В ноябре мы с Никитой спускались вниз на цокольный этаж, а сейчас маленькая Гуля вела меня и Капустина по декорированному коридору. Стены имитировали забор. На одной из белых лакированных досок кто-то из гостей, воодушевившись сходством, накалякал шариковой ручкой лаконичную матерщину.

Возле резной двери, напоминающей раскрытую коробку для нард, нас перехватил накрахмаленный, при бабочке, официант – по типажу совершенно русский паренёк, хотя бейдж на рубашке гласил обратное: “Бектемиров Ренат”.

Зашли. И будто оказались внутри нелепого тюрбана. Невысокий потолок был драпирован каким-то воздушно-розовым тюлем, имитируя купол шатра. Пол покрывала яркая ковровая дорожка. Там, где её ширины не хватило, виднелась щербатая плитка “под камень”. На низком трёхногом столике стоял поднос с условной лампой Аладдина и кальяном. Настенный ковёр-самолёт украшали чеканое блюдо и степной музыкальный инструмент с гранёным, округлым, как орех, корпусом и длинным грифом. На единственной свободной стене красовалась “живопись”: Тадж-Махал на фоне фиолетового заката или восхода.